Её действия были не истерикой. Скорее, странным ледяным ремеслом. Оксана знала каждую поверхность, каждый ковёр, каждую складку обивки. Она знала, где ткань впитает цвет навсегда, где липкая сладость застынет тяжёлой коркой, где масло превратит пол в скользкую ловушку. Эти знания пришли к ней из работы, из многолетнего опыта, из тысячи мирных заказов. Сегодня они служили разрушению.
Комната за комнатой квартира менялась. Уютное гнездо, которое она строила годами, превращалось в странную, липкую, яркую декорацию к чужому кошмару. И в этом хаосе была страшная справедливость: если они хотели жить в доме без неё, без её тепла, без её заботы, пусть увидят, что останется от их комфорта, когда исчезнет всё, что держалось на её руках.
Оксана не трогала документы, деньги, личные вещи, которые могли быть нужны. Она не искала опасности. Её месть была унизительной, дорогой, разрушительной, но не кровавой. Она хотела, чтобы им стало страшно от пустоты, которую они сами вызвали.
Когда всё было закончено, она остановилась посреди коридора и медленно обвела взглядом квартиру. Там, где утром были чистые подушки, теперь сияли цветные пятна. Там, где стоял мягкий ковёр, блестела липкая тёмная масса. Кухня, её любимая кухня, стала белёсой и масляной, словно над ней прошёлся снежный буран и сразу растаял.
Оксана почувствовала не радость, а усталость. Огромную, тяжёлую усталость человека, который только что похоронил часть себя.
Она подошла к входной двери. Ключ был в замке изнутри. Оксана повернула его так, чтобы снаружи открыть дверь своим ключом стало невозможно, и оставила в скважине. Потом вернулась в комнату, собрала в небольшую сумку документы, телефон, зарядку, кошелёк, сменную одежду. Ничего лишнего. Всё, что имело значение, помещалось в одну сумку.
Но уходить сразу она не стала.
Она села на подоконник и стала слушать.
На кухне шумели ещё долго. Потом смех стал тише, голоса расплылись, стулья скрипнули. Назар пошёл в спальню, шаркая ногами. Валентина Мироновна, громко вздыхая и причитая на усталость, устроилась в комнате на диване. Двери закрылись. Квартира погрузилась в тишину.
Оксана выждала ещё около часа. Телефон в её руке казался холодным. Она набрала Катерину.
— Это я.
— Оксана! — сестра говорила быстро, срываясь. — Мама приехала, я её уложила. Она всё рассказала. Я думала, сейчас сорвусь и поеду к этому твоему… к ним обоим!
— Не надо. Я уже всё сделала.
— Что значит — сделала? Ты где?
— Пока дома. Скоро уеду. Мама как?
— Давление поднялось, но я дала лекарство. Отогрелась, поплакала, сейчас вроде заснула. Оксан, что у тебя с голосом? Ты как будто не ты.
И тут лёд внутри Оксаны треснул. Она закрыла рот ладонью, но рыдания всё равно прорвались. Тихие, рваные, почти беззвучные.
— Они выгнали её, Катя. Просто вытолкнули. Как ненужную вещь. В метель.
— Тише, родная. Я знаю. Дыши. Ты не одна.
Оксана сделала несколько глубоких вдохов. Слёзы быстро закончились, будто организм не хотел тратить на них силы.
— Ты уйдёшь? — спросила Катерина. — Просто уйдёшь и оставишь ему всё? Квартиру, в которую вложила столько денег и работы?
Этот вопрос попал точно в то место, о котором Оксана ещё не успела подумать. До этой минуты она видела только месть. Теперь за ней показалось будущее.
— Нет, — сказала она тихо. — Не оставлю.
— Вот и правильно. Ты имеешь право на своё. Не на его квартиру, но на то, что ты туда вложила.
— Мне понадобится помощь. И юрист.
— Найдём. У меня есть знакомый. Завтра позвоню.
— Спасибо.
— Что ты всё-таки сделала?
Оксана посмотрела на дверь, за которой спали Назар и его мать.
— Оставила им прощальный подарок. Утром поймут.
Она отключилась. Внутри снова стало спокойно. Только теперь это спокойствие было не пустотой, а расчётом. Она не хотела просто уйти. Она хотела выйти из этой войны не разбитой, а свободной. По всем правилам…
