Галина Петровна медленно опустилась на стул, будто у неё разом отняли силу. Несколько секунд она смотрела на стол, потом пальцы её начали теребить край скатерти.
— Его мать, — глухо сказала она. — Моя свекровь. Она ведь на свадьбе при всех сказала мне, что я никто. Что пришла неизвестно откуда и должна благодарить их за фамилию каждый день. И я благодарила. Доказывала. Дом держала, родню терпела, традиции учила, этот проклятый перстень берегла как святыню. Я стала большей Гнатюк, чем все вы вместе. А теперь вы говорите, что мой сын…
Она не смогла договорить.
Роман опустился перед ней на корточки, чтобы смотреть не сверху вниз, а прямо в глаза.
— Мам, анализ не отменяет то, что ты делала. Ты лечила меня, растила, ругала, защищала, ждала. Этого не зачеркнёт ни одна таблица маркеров.
На мгновение лицо Галины Петровны дрогнуло. В глазах мелькнуло что-то живое — боль, нежность, страх. Но потом она будто сама захлопнула перед этим дверь. Спина снова выпрямилась. Челюсть сжалась.
Она сняла с пальца перстень и бросила его на стол. Камень ударился о полировку сухо и резко.
— Это всё из-за тебя, — сказала она, глядя на Оксану.
Потом вышла. Не посмотрела на Романа, не задержалась возле Олеси, прошла мимо Раисы с погасшим телефоном и мимо Ярины, которая всё так же смотрела в пол.
После её ухода зал распался на отдельные неловкие движения. Олеся молча подхватила сумку и потащила за собой Павла. Раиса спрятала телефон так разочарованно, словно сенсация в последний момент отказалась быть удобной для пересказа. Ярина подошла к Оксане, осторожно коснулась её локтя.
— Прости, — прошептала она. — Мне правда жаль.
Надежда Семёновна оставила документы на столе и коротко сжала Оксане плечо. Перстень лежал между листами и пустыми стаканами, тяжёлый, блестящий, никому в ту минуту не нужный. Оксана и Роман даже не потянулись к нему…
