Следующие три недели Галина Петровна молчала. Не звонила, не писала, не открывала дверь родственникам, а на сообщения Романа отвечала либо коротким «занята», либо вовсе ничем. Олеся прислала брату одну фразу: «Я не понимаю, как теперь жить с этой информацией». Роман прочитал и оставил без ответа.
Надежда Семёновна тем временем помогла оформить архивные запросы. Старый роддом давно закрыли, документы хранились кое-как, часть карточек могла исчезнуть при переездах. Выяснение правды обещало быть долгим и, возможно, бесплодным. Где-то, вероятно, жил взрослый мужчина, биологический сын Галины Петровны и Мирона. Он носил другую фамилию, любил или не любил других родителей, собирался за другим столом, слышал другие семейные байки и не подозревал, что в чужой квартире его когда-то ждали как наследника фамилии Гнатюк.
Перстень Оксана положила в коробку и убрала на верхнюю полку шкафа. Выбросить его было глупо, носить — невозможно. Пусть лежит как вещь, потерявшая власть.
Через три недели Роман поехал к матери один. Вернулся быстро, но долго не поднимался в квартиру. Оксана видела из окна, как он сидит в машине, неподвижный, с сигаретой между пальцами, хотя курил он теперь редко.
Когда он вошёл, на плечах у него будто висела невидимая тяжесть.
— Глухо, — сказал он, снимая куртку. — Она стоит на своём. Говорит, реактивы кривые, лаборатория купленная, документы липовые. Обещает провести своё расследование.
— Этого стоило ожидать, — тихо сказала Оксана.
— Я сказал, что люблю её. Что Соломия её внучка по всему, кроме биологии. Но ещё сказал: пока она по-человечески не извинится перед тобой за весь этот цирк, в наш дом она не войдёт.
Оксана кивнула. Она не ждала быстрого раскаяния. Есть люди, которые продолжают держать оборону даже тогда, когда крепость давно пустая, ворота выбиты, а знамя висит на одной нитке…
