— Имею, — Елена Викторовна тоже поднялась. — Пока мой сын ослеплен, кто-то должен думать головой.
— Мы женаты уже три месяца, — Павел шагнул к жене. — Ты не можешь «закончить» наш брак.
— Брак можно разрушить по-разному, сынок, — ответила мать. — Особенно если открыть людям глаза.
Мария посмотрела на Павла. Ей хотелось, чтобы он сейчас взял ее за руку и вывел из этой кухни, из этой квартиры, из этого воздуха, где ее разложили на столе, как чужое грязное белье. Павел так и сделал. Подошел, взял ее куртку со спинки стула, накинул ей на плечи.
— Мы уходим.
— Павел, — Виктор Андреевич тихо коснулся его локтя. — Не горячись.
— Поздно.
Елена Викторовна стояла неподвижно. Только тонкая жилка на шее выдавала напряжение.
— Уходи, — сказала она. — Но когда она опозорит тебя, не говори, что я не предупреждала.
Мария вышла в коридор первой. В лифте она смотрела на свое отражение в мутном зеркале: темные волосы выбились из пучка, губы побелели, под глазами легла синяя тень. Она пыталась не плакать. Плакать перед Павлом не хотелось — не потому что стыдно, а потому что тогда он начнет утешать, а у нее внутри уже было место, куда слова не доходили.
На улице моросил мелкий дождь. Павел раскрыл зонт, но ветер сразу вывернул его спицы.
— Черт, — выдохнул он и бросил бесполезный зонт в урну.
Они пошли к остановке молча. Мария держала руки в карманах, ногтями царапая подкладку.
— Маш, — наконец сказал Павел. — Прости.
Она кивнула.
— Ты не виноват.
— Виноват. Я думал, она привыкнет. Что увидит тебя, узнает. Что это просто ее характер.
Мария остановилась у ларька с закрытым окошком. На стекле расплывались капли.
— Она хочет узнать мое прошлое, — сказала она. — А я сама его не знаю.
Павел обнял ее за плечи.
— И не обязана оправдываться.
— Обязана, — Мария горько усмехнулась. — Всю жизнь обязана. Когда устраивалась на работу, смотрели на анкету и спрашивали: «А родители?» Когда снимала комнату, хозяйка сказала: «Сирот не беру, вы ненадежные». Когда в техникуме девочки ездили домой на выходные, а я оставалась в общежитии, мне тоже приходилось объяснять, почему ко мне никто не приезжает. Теперь вот твоей маме.
Павел притянул ее крепче.
— У нас будет свой дом. Без этих разговоров.
Она прижалась лбом к его плечу. От его пальто пахло мокрой шерстью и табаком из подъезда, хотя сам он не курил. Этот запах почему-то успокоил ее сильнее любых обещаний.
Но ночью Мария не спала.
Они жили в небольшой съемной квартире на шестом этаже старого дома. На кухне шумел холодильник, за батареей иногда щелкали трубы. Павел уснул быстро, уставший после ссоры, а Мария лежала рядом, глядя в темноту.
Детектив.
Чужой человек будет рыться в ее жизни. Звонить в детский дом, где ее помнили не по имени, а по номеру личного дела. Спрашивать у бывших воспитателей, у соседей общежития, у преподавателей, у первой начальницы в ателье. И каждый будет вспоминать что-то свое: как она дралась в двенадцать лет с девочкой, которая назвала ее подкидышем; как украла булочку из столовой, потому что два дня копила деньги на тетрадь; как в шестнадцать сбежала на ночь к подруге, не выдержав очередного унижения.
Все это было правдой. И всё это можно было подать как грязь.
Мария повернулась на бок. На тумбочке лежал ее старый блокнот с рецептами, а между страницами — единственная вещь, оставшаяся от младенчества: потемневшая маленькая булавка с голубой эмалью. Ей ее отдала нянечка тетя Нина, когда Марии исполнилось восемнадцать.
«Это было при тебе, когда привезли, — сказала тогда нянечка, отводя глаза. — Не знаю, почему в деле не записали. Может, забыли. Может, не положено было. Ты сохрани»….
