Собака не отходила от младенца, а странное поведение свекрови заставило семью искать правду

Зато его телефон не умолкал. Звонили мать, тётка Людмила, двоюродный брат Богдан. Родственники требовали не срамить семью и не губить мать из-за «бабьих подозрений». Ксении тоже пришло длинное послание от кого-то из родни: «Ещё пожалеешь, как останешься одна — с младенцем да с бешеной собакой». Она стёрла сообщение, но ещё долго не могла совладать с пальцами.

Через неделю Илью выписали. Дома было тихо, и от нового замка тянуло чужим металлическим запахом. В прихожей, на тумбочке, лежал старый комплект: после скандала Виктор забрал его у матери. Рядом стояла нетронутая миска Жужи.

Из детской овчарка вышла беззвучно, будто боялась кого-то спугнуть. Замерла перед Ксенией, державшей ребёнка, затем приблизилась медленно. Ни прежних прыжков, ни бурного виляния хвостом — только нос, уткнувшийся в край одеяла, и тихий скулёж.

— Жужа…

Ксения опустилась на колени там же, в прихожей. На плечо легла большая тёплая голова. Пахло шерстью, улицей. Уткнувшись лицом в собачью шею, Ксения впервые за неделю заплакала, не сдерживаясь: хрипло, некрасиво, вздрагивая всем телом, как хотелось ещё тогда, в самом начале. Рядом с переноской стоял Виктор и не знал, куда пристроить руки.

Жужа опять следовала за Ильёй всюду. Спал он — она устраивалась у кроватки; Ксения меняла подгузник — садилась возле пеленального столика. Стоило малышу заворочаться, собака уже подталкивала хозяйку носом к комнате. Перед патронажной медсестрой занимала место между ней и ребёнком, без рычания, лишь внимательно наблюдая. Шаги в подъезде заставляли её поднять голову и прислушиваться, пока человек не минует дверь.

Ксения тоже поначалу вздрагивала от любого звука. За вечер по пять раз проверяла замок. Простерилизовав бутылочки, нюхала их; смеси и лекарства выбросила все, даже запечатанные. Ночью её будила сама тишина. Она бежала к сыну проверить, дышит ли он.

Теперь Виктор не задерживался на работе. Ночью вставал сам, стирал пелёнки, мыл полы. Осторожность между ними, однако, никуда не делась. От его ладони на плече Ксения невольно напрягалась. Заметив это, он убирал руку, ничего не говоря.

Как-то вечером, уже после того как Илья уснул, Виктор налил чай в две чашки и поставил их на стол. Почти чёрный, слишком крепкий чай. Ксения села напротив мужа; у детской, опустив морду на лапы, лежала Жужа.

— Я побывал у мамы.

Ксения медленно вернула чашку на стол.

— Для чего?

— Надеялся, она скажет мне правду.

— Сказала?

Виктор покачал головой.

— Плакала, жаловалась на давление. Называла меня неблагодарным. А потом вдруг выдала: «Ребёнка всё равно у вас бы забрали, потому что Ксюша нестабильная».

У Ксении всё сжалось внутри.

— Забрали? Что она имела в виду?

— Я тоже спросил. Ответила, что не то сказала, оговорилась. Не знаю.

Жужа вскинула голову.

— Витя, у неё был какой-то план.

— Я понимаю.

Раньше этими словами он уступал, лишь бы закончить спор. Теперь тихий голос звучал иначе: Виктор больше не защищал мать. Его пугало то, что он сам начинал различать.

— И ещё, — продолжил он. — Ира сегодня вспомнила кое-что. За день до больницы она шла выносить мусор. Мама стояла в подъезде, разговаривала по телефону. Ира услышала: «Ещё пара ночей — и они сами попросят меня забрать мальчика». Тогда решила, что речь о помощи, и не придала значения.

— Почему же молчала до сих пор? — Ксения не шевелилась.

— Ей неловко было. Думала, вмешивается не в своё дело. Сегодня рассказала, теперь готова дать объяснение.

Из детской послышался слабый вздох. Жужа сразу встала и направилась к кроватке. Провожая её взглядом, Ксения сказала:

— Она знала. По-собачьи, конечно. Чувствовала что-то: таблетки по запаху, тревогу, руки твоей матери… Не знаю что.

Виктор закрыл лицо обеими ладонями.

— Я хотел отдать Жужу.

Ксения промолчала. Долго он так и сидел, потом поднялся и опустился на пол возле Жужи. Собака взглянула настороженно. Виктор потянулся к ней, но рука остановилась, не коснувшись шерсти.

— Ты прости меня, девочка.

Несколько секунд овчарка смотрела ему в лицо, затем повернулась к кроватке. В её движении не было ни прощения, ни отказа: для этого требовалось время.