Собака не отходила от младенца, а странное поведение свекрови заставило семью искать правду

Ксения прикрыла ладонью лицо. Виктор резко обернулся к соседке.

— Ира, сейчас об этом не надо.

— Сейчас и надо, — негромко возразила Ирина. — Я своими глазами видела вашу собаку на мусорном пакете. Она не позволяла его вынести. А Светлана Петровна пыталась у неё этот пакет отнять. Делать вид, что ничего не случилось, уже не получится.

Отвернувшись, Виктор опустил плечи.

К вечеру пришла сотрудница службы по делам семьи. Ксения представляла себе суровую тётку, какими пугают в страшных историях; перед ней оказалась коротко стриженная женщина лет сорока пяти, усталая, с папкой под мышкой. Без нажима, спокойно она расспрашивала о квартире: кто там живёт, кто приходит к ребёнку, какие лекарства держат дома. Спрашивала, помогают ли Ксении, бывают ли ссоры, принимает ли кто-нибудь сильнодействующие препараты.

Ксения ничего не скрывала. Только когда речь зашла о свекрови, ответ дался не сразу.

— Мы ссорились. А после рождения Ильи стало хуже.

— Из-за чего возникали ссоры?

Сидевший рядом Виктор не поднимал глаз. Ксения посмотрела на него и заговорила:

— Она называла меня плохой матерью. Молока у меня нет, нервы не в порядке, ребёнка я испорчу. Ещё требовала ключи. Хотела приходить, не предупреждая.

Сотрудница сделала запись.

— У неё был свой комплект?

— Был. Я отдал, — глухо отозвался Виктор. — Думал, будет помогать.

— Как давно?

— Через неделю после выписки.

Ксения повернулась к мужу. До этой минуты она считала, что свекровь либо звонит в домофон, либо её впускает Виктор. Горечь стеснила горло.

— Ты отдал ей ключи? Даже мне не сказал?

Он потёр ладонью лицо.

— Мне казалось, нам станет легче.

— Кому — нам?

Ответа она не услышала.

Заканчивая беседу, сотрудница предупредила: пока обстоятельства не выяснены, Илью лучше оставить под наблюдением. Дома нужно убрать все лекарства и не позволять посторонним свободно входить. Ксения с трудом кивала. В этих словах она слышала не угрозу — тяжёлую необходимость, с которой придётся считаться.

На третий день голод разбудил Илью, и он заплакал сердито, требуя еды. Ему было заметно лучше. Пока он ел, Ксения плакала сама.

Виктор сначала оставался у окна, повернувшись к ним спиной. Потом подошёл и бережно положил ладонь на спинку сына. Илья на секунду затих, но вскоре губы снова задвигались.

— Прости меня.

Ксения не поняла, к кому обращены эти слова.

— Ты у него просишь прощения или у меня?

— У вас обоих.

Она смотрела на мужа снизу вверх. Его растерянность на мгновение приглушила злость, но убрать её не могла. Слишком многое он успел сказать. Слишком легко принял чужие слова вместо её собственных.

— Не знаю пока, как мне принять твоё «прости».

Виктор кивнул, словно другого ответа и не ждал.

— Замки уже новые. Мне помог муж Ирины. Жужа осталась дома, Ира её кормит, я попросил.

— А сама Жужа как?

— Почти ничего не ест. Всё лежит возле детской.

Ксения отвернула лицо: губы дрожали, и показывать это мужу не хотелось.

Результаты принесли на четвёртый день. Детям этот седативный препарат не предназначался, однако его следы нашли и в бутылочке, и на соске; остатки того же вещества обнаружились в крови Ильи. Количество было небольшим — для младенца всё равно опасным.

Врач никого не называла виновным, подбирала осторожные выражения. Но слова падали в тишину, как камень. Виктор стиснул кулаки; Ксения слушала, чувствуя холод в ступнях.

— А в каплях такое могло быть? — спросил муж.

— В том флаконе, который вы передали, этого вещества нет. На горлышке бутылочки и внутри соски — есть. Скорее всего, оно оказалось там незадолго до кормления.

— Того, ночного кормления, — произнесла Ксения.

Виктор закрыл глаза.

Началась медленная, мучительная череда официальных разбирательств: заявления, объяснения участковому, вопросы, на которые уже отвечали. Никого тут же не арестовали. Светлану Петровну приглашали на беседу, затем вызвали повторно. Она всё отрицала.