Через неделю после похорон в её съёмной квартире появился Роман Миронович Гайдук — нотариус, который много лет вёл семейные дела. Он помнил ещё её деда, помогал оформлять передачу мастерской от одного поколения к другому и всегда держался так, словно был не просто юристом, а почти родственником. Полный мужчина с аккуратно зачёсанными волосами, мягкими руками и привычкой носить кожаную папку под мышкой, будто без неё не решался войти ни в один дом.
— Марточка, девочка моя, — сказал он, опускаясь за кухонный стол, — разговор будет тяжёлый. Не хотел бы я приходить к тебе с такими бумагами, но дела сами себя не решат.
Он разложил документы. Оказалось, что за несколько месяцев до гибели отец оформил кредит под залог мастерской и причала. Сумма была не огромной по меркам бизнеса, но для Марты она звучала как приговор. Отец будто бы рассчитывал вернуть деньги после сезона ремонта рыболовецких судов. Страховая выплата закрывала только часть долга, а после расчётов с банком у неё оставались средства на пару месяцев аренды и самые необходимые расходы.
Бумаги пахли типографской краской и чужим спокойствием. В них всё было разложено по пунктам: объект залога, сроки, проценты, ответственность, дополнительные условия. Там не было ни отцовских шуток, ни его привычного раздражения на мелкий шрифт, ни материнской аккуратной пометки на полях. Только ровные строки, где человеческая жизнь превращалась в обязательства и суммы. Марта листала страницы и всё сильнее ощущала, что разговаривает не с документами, а с холодной стеной, за которой никто не собирается слышать её вопрос: почему ей ничего не сказали?
— Не понимаю, — прошептала она, всматриваясь в цифры, которые расплывались перед глазами. — Папа не сказал бы мне? Он всегда говорил, что у нас всё под контролем.
— Он был гордым человеком, — Гайдук вздохнул и накрыл её ладонь своей тёплой ладонью. — Не хотел грузить тебя взрослыми проблемами. Берёг, как умел.
Марта молча смотрела на подпись под дополнительным соглашением. Почерк отца она знала с детства: размашистый, уверенный, с характерным нажимом в конце фамилии. Здесь буквы казались мельче, осторожнее, будто их выводили чужой рукой, стараясь не ошибиться. Мысль была неприятной и слишком опасной, чтобы пускать её глубоко. Горе притупляло подозрительность, усталость делала любое сомнение похожим на каприз. Марта закрыла папку и заставила себя поверить объяснению человека, который всю жизнь называл её родителей друзьями…
