Дни после похорон прошли без цвета и звука. Морг, опознание, подписи в бесконечных бумагах, короткие соболезнования людей, которые знали родителей по мастерской, старые клиенты с букетами, соседи с растерянными лицами. Марта двигалась среди них точно во сне, отвечала, благодарила, кивала, принимала чужие объятия и не чувствовала почти ничего, кроме странной пустоты в груди.
На кладбище она всё время смотрела не на венки, а на руки людей. Кто-то мял шапку, кто-то теребил ленту на букете, кто-то неловко прятал глаза. Ей говорили, что родители были добрыми, трудолюбивыми, честными, что таких мастеров больше почти нет. Марта слушала и думала о том, что все эти слова правильные, но слишком поздние. Вечером, вернувшись в комнату, она нашла на столе отцовский карандаш, заточенный наполовину, и долго держала его в пальцах, будто в этом маленьком предмете ещё сохранялось тепло прежней жизни.
Плакать она позволяла себе только ночью. Днём держалась прямо — упрямо, почти зло. Отец часто повторял, что Кравченко не ломаются при первом ударе, потому что море не прощает слабости. Теперь эта фраза стала для неё чем-то вроде верёвки, за которую она цеплялась, когда земля уходила из-под ног…
