Четверо оставались в блокноте: Воронов, Сергеев, Вельский, Дроздов. Воронов был мозгом, холодным центром стаи. Сергеев — садистом, прикрытым прокурорской фамилией. Дроздов связывал их с милицией, с теми кабинетами, где исчезали заявления и ломались дела. А Вельский хранил то, что могло оказаться сильнее ножа: пленки. Дмитрий впервые за эти дни увидел не только путь мести, но и путь разоблачения. Мертвые преступники молчат, но пленка говорит даже тогда, когда следователь закрывает папку. Ира сказала, он снимал все «для коллекции». Значит, где-то были кассеты, на которых остались лица, голоса, даты, признания без протоколов.
Игорь Вельский считал себя художником. Сын народного артиста, любимец богемы, человек с красивым лицом и пустой душой. Он писал картины, которые никто всерьез не покупал, снимал фильмы, которые никто не смотрел, и гордился тайным собранием больше, чем любым холстом. Ему нравилось произносить слова вроде «форма», «нерв», «исповедальность», будто словарь искусства мог отмыть грязь. В сейфе его мастерской лежали кассеты. На каждой — дата и женское имя. Света. Марина. Оля. Маша. Он называл это документацией страдания и по ночам смотрел свои записи с бокалом коньяка, чувствуя себя творцом.
После смерти Громова он перестал выходить из мастерской на Васильевском. Воронов велел всем сидеть в Комарово, но Вельский не захотел быть приманкой в чужой ловушке. В старом доходном доме, за железной дверью и решетками, он чувствовал себя надежнее. Окна выходили во двор-колодец, пожарная лестница цеплялась за стену ржавыми прутьями. Дмитрий изучал здание два дня. Решетка у окна ванной держалась на честном слове и старой краске.
Он вошел в мастерскую глубокой ночью. Внутри пахло маслом, табаком и страхом. Вельский сидел перед телевизором, завороженно глядя на экран. Женское лицо там было искажено болью. Он так увлекся, что не услышал шагов за спиной. «Красивое кино, Игорь», — сказал Дмитрий.
Бокал с коньяком опрокинулся. Вельский вскочил, закричал охрану, хотя охраны не было. Дмитрий вышел в свет экрана. «Брат Маши Ковалевой. Той, что у тебя подписана как пианистка». Вельский метнулся к двери, но не успел. Один удар согнул его пополам, второй бросил обратно в кресло.
Он сразу начал оправдываться: не трогал, только снимал, он художник, он фиксировал эмоции, боль — самая честная эмоция. Дмитрий выключил магнитофон, и в комнате стало так тихо, что было слышно, как Вельский сглатывает. «Где кассеты?» — «В сейфе. За картиной. Код 6381». Он сдал все без борьбы.
За уродливым полотном в черно-красных тонах действительно оказался сейф. Внутри — десятки кассет, три года чужого ужаса. Дмитрий взял Машину запись и еще столько, сколько поместилось в сумку. «Это доказательство, — сказал он. — Против вас. Против ваших отцов. Против города, который вас прятал». Вельский задрожал. Если пленки уйдут наружу, рухнет не только их маленькая стая, но и те, кто ее кормил.
Дмитрий посмотрел на его лицо — холеное, красивое, любимое им до безумия. «Маша любила свои руки, — сказал он. — Она играла так, что люди плакали. Теперь не может держать чашку». Вельский понял и закрыл лицо ладонями. Крик, сорвавшийся потом, долго бился о стены мастерской. Дмитрий оставил его живым, но с лицом, которое невозможно было забыть. Это была не милость и не пощада; это была память, пришитая к коже, зеркало, от которого не спрятаться. На стене рядом с картиной появилась надпись «Третий». А кассеты он унес с собой, потому что настоящая бомба была не в порохе, а в правде…
