Валерий Громов узнал о смерти Фролова утром. Отец, генерал КГБ, позвонил в семь, и его сухой голос звучал страшнее крика: Гену нашли на складе, руки переломаны, на груди надпись «Первый». Это месть, Валера. Кто-то мстит за тех девчонок. Сиди дома, никуда не выходи, охрану пришлю.
Громов сидел в огромной квартире на Невском проспекте и смотрел в остывающий кофе. В памяти вспыхнуло лицо пианистки, ее крики, хруст пальцев под его тяжелыми руками. Потом другие лица — десятки, стертые из памяти, потому что ему было удобно считать их мусором. Кто мог мстить за мусор? Он позвонил Воронову. Кирилл говорил спокойно, почти лениво: Гена был идиотом, шлялся пьяным по ночам; теперь все будут осторожнее, отцы подключили людей, мстителя найдут. Но после разговора Громов понял, что руки у него дрожат.
Он не привык бояться. Он был горой мышц, человеком, который ломал чужую волю так же легко, как доску. В залах ему уступали скамьи, в ресторанах — места, в компаниях — право говорить громче всех. Сила казалась ему природным законом: кто больше и тяжелее, тот прав. И все же внутри шептало: тот, кто пришел, не похож на уличную шпану и не похож на испуганную жертву. Это был охотник другого сорта.
Дмитрий наблюдал за ним три дня. Громов оказался осторожнее Фролова: из дома выходил только с двумя крепкими парнями в штатском, ездил машиной от подъезда до двери. Но у каждого есть место, где он чувствует себя неуязвимым. Для Громова таким местом был подвальный спортзал на Петроградской стороне. Каждый вечер с семи до девяти он работал с железом. Охрана ждала наверху, в машине. В зале он оставался один и считал, что там ему никто не страшен.
В четверг Дмитрий проник внутрь заранее и спрятался в подсобке среди пыльных матов. Слышал, как разошлись последние посетители, как владелец закрыл дверь, как в пустом зале остались только лязг штанги и тяжелое дыхание. В девять Громов вытер лицо полотенцем. Тогда Дмитрий вышел из темноты.
«Добрый вечер, Валера». Громов обернулся. Удивление быстро сменилось злостью. «Ты кто?» — «Брат Маши Ковалевой. Той, чьи пальцы ты ломал». Громов усмехнулся. Перед ним стоял не великан, а невысокий человек в черной куртке. «Ты тот, кто Фролова убрал? Гена был тряпкой. Я — другое дело». Он пошел вперед, уверенный в своей массе и силе.
Дмитрий не стал спорить. Громов ударил первым, быстро для такой туши, но кулак рассек воздух. В драках Громов привык побеждать весом и страхом; против него редко кто решался стоять до конца. Но Дмитрий не дрался — он разбирал противника, как опасный механизм, находя места, где металл тоньше. Ответ был коротким, точным, не зрелищным. Удар в сустав — и правая рука повисла. Еще движение — и колено подломилось. Гора мышц рухнула на пол, внезапно став всего лишь телом, которое можно сломать. Дмитрий стоял над ним и говорил ровно: «Ты любил силу. Теперь узнаешь, сколько она стоит».
Он не тянул дольше необходимого. Громов успел выдать главное: Воронов ждет на даче в Комарово и готовит ловушку, хочет взять мстителя живым. Дмитрий кивнул. Информация была полезной. Потом Громов попросил отпустить его, как до этого просил Фролов. Ответ был тем же. На груди осталась надпись «Второй».
К утру Ленинград жил уже не слухом, а паникой. Два нападения за пять дней. Оба — дети влиятельных семей. Генерал Громов лично приехал на место и потребовал найти убийцу, кем бы он ни был. Оставшиеся собрались у Воронова на даче за охраной, сигнализацией и собаками. Сергеев курил одну сигарету от другой, Дроздов смотрел в окно и молчал, Вельский держался за бокал так, будто стекло могло защитить лучше автомата. Кирилл уверял их, что капитан придет туда сам и попадет в капкан. Он говорил спокойно, но слишком часто смотрел на дверь. Дмитрий, сидя над своими записями, сделал другой вывод: на дачу соваться нельзя. Ловушки обходят, если хочешь довести охоту до конца…
