Вечером он вернулся на Васильевский. Мать наконец уснула, накачанная снотворным впервые за три недели. Дмитрий сел за кухонный стол, достал блокнот и карандаш. Кухня была тесная, знакомая до боли: потрескавшаяся клеенка, эмалированный чайник, Машина кружка с отколотым краем. От этих мирных вещей становилось хуже, чем от крови на бинтах. Антон Сергеев. Одного имени мало. Нужны остальные. Он вспомнил слово матери: золотая молодежь. В Ленинграде у такой породы были общие рестораны, общие дачи, общие привычки и, возможно, общие жертвы.
Он снова постучал к Маше. Она открыла не сразу. Стояла в халате, бледная, с темными кругами под глазами. Дмитрий попросил: «Вспомни, кто еще пострадал. В консерватории, в общежитии. Мне нужны имена». Маша долго молчала, теребя край рукава забинтованными пальцами. Потом назвала Лену Морозову с третьего курса — та после похожего случая бросила учебу и уехала к родителям в Новгород. Потом Иру Васильеву из общежития на Мойке, комната 214. Ира осталась, но перестала выходить по вечерам и жила так, будто за каждой дверью ее ждала черная машина.
Дмитрий записал оба имени. Когда он поднялся, чтобы уйти, Маша тихо сказала: «Они думают, что мы ничего не стоим». Он обернулся. В ее лице снова шевельнулось живое — не свет, а пламя под пеплом. «Докажи им обратное». Он кивнул. В блокноте уже было три строки, и каждая вела к темноте…
Общежитие консерватории стояло на набережной Мойки: старый дом с облупленной штукатуркой, тяжелыми дверями и вахтершей, которая дремала за стойкой, укрывшись шерстяной кофтой. Дмитрий пришел вечером, когда коридоры наполнились запахом дешевого чая, мокрой обуви и чужих гамм за стенами. На втором этаже он нашел комнату 214 и постучал.
За дверью испуганно спросили, кто там. Он назвался братом Маши Ковалевой. Наступила долгая пауза, потом цепочка натянулась, и в узкой щели показалось молодое измученное лицо. Ира Васильева смотрела недоверчиво. На словах «с ней случилось то же, что и с тобой» ее лицо стало белым. Она попыталась закрыть дверь, но Дмитрий успел удержать ее ногой. «Я не из милиции, — сказал он. — Заявлений не будет. Мне нужны только имена». — «Зачем?» — «Чтобы они заплатили».
Ира смотрела на него долго. Потом сняла цепочку.
Комната была тесной, заваленной нотами и книгами. На стене висела фотография молодой женщины за роялем — еще прежней Иры, до страха. Она села на кровать, обхватив колени, точно так же, как Маша. Полгода назад она шла домой через парк после концерта. Черная «Волга» остановилась рядом. Шестеро предложили подвезти. Она отказалась. Дальше голос стал ровным, как у человека, который рассказывает не о себе, а о чужом сне.
Она видела их лица. Они не прятались, потому что знали: им ничего не будет. Ира вспоминала не только черты — она вспоминала интонации, смех, ленивую уверенность тех, кто никогда не стоял в очереди за справедливостью. Они называли друг друга по именам, спорили, шутили, как будто происходящее было вечеринкой, а не преступлением. Главным был Кирилл Воронов, сын секретаря обкома. Холодный, умный, командовал остальными и называл все происходящее охотой. Антон Сергеев, сын прокурора, был самым жестоким, ему нравилась чужая боль. Валерий Громов, сын генерала КГБ, был силой стаи — огромный, тяжелый, бессловесный. Игорь Вельский, сын артиста из Театра имени Кирова, снимал на камеру, будто собирал коллекцию. Гена Фролов, сын директора Кировского завода, сидел за рулем и трусил. Олег Дроздов, сын начальника ленинградской милиции, стоял в стороне, смотрел и не останавливал.
Шесть имен легли на страницу блокнота, как шесть приговоров. Дмитрий уже не видел в них просто богатых мальчиков. Это была маленькая, хорошо прикрытая система внутри большой системы: один командовал, другой мучил, третий держал, четвертый снимал, пятый возил, шестой обеспечивал молчание. Ира добавила, что после всего ее предупредили: если пикнет, найдут везде — в общежитии, у родителей, на краю света. У них люди были в милиции, прокуратуре, комитетах. «Вас убьют», — сказала она, когда Дмитрий закрыл блокнот. «Возможно». — «Тогда зачем?» Он ответил не сразу. «Потому что кто-то должен. Потому что моя сестра больше не может играть. Потому что закон отвернулся».
На выходе он велел Ире уехать из города хотя бы на время. Она кивнула, но в ее лице было видно: человек, переживший такое, редко верит в расстояния. Для нее опасность уже не была местом на карте — она сидела в звонке телефона, в шаге за спиной, в любой черной машине у тротуара. Дмитрий понял это слишком хорошо. Война тоже умела переселяться внутрь человека и жить там даже после возвращения домой.
Ночной Ленинград блестел мокрым асфальтом. Дмитрий шел без спешки и раскладывал в голове будущую охоту. Воронов — мозг, его надо оставить на потом. Сергеев — садист, слишком прикрыт отцом. Громов — сила, опасен. Вельский — хранитель записей, важен. Дроздов — связка с милицией. Самым слабым был Фролов: водитель, трус, тот, кто сломается первым и выдаст привычки остальных. Дмитрий закурил у темной подворотни. Охота началась не с ярости. Она началась с расчета…
