На следующий день он пришел в городскую прокуратуру на Литейном проспекте. Парадную форму почистил до безупречности, ордена закрепил ровно. В глубине души еще оставалась наивная солдатская надежда: может быть, офицера, прошедшего Афганистан, выслушают. Может быть, перед лицом живого человека закон хотя бы вспомнит, зачем он существует. Надежда умерла в кабинете следователя Петрова.
Петров был грузный, краснолицый, с масляными глазами. Он даже не предложил сесть. Листал бумаги так, словно Дмитрий принес ему не искалеченную судьбу сестры, а скучную справку. На столе стояла чернильница, лежала печать, пахло табаком и ведомственной пылью. Все предметы здесь делали вид, что служат закону, хотя закон в этом кабинете давно превратился в удобную ширму. «Дело вашей сестры закрыто, гражданин Ковалев. Отсутствие состава преступления». Дмитрий повторил: «Над ней надругались шестеро. Ей сломали пальцы. Какое отсутствие?» Петров поднял глаза только тогда, когда прозвучала фамилия Сергеева. На секунду в них мелькнуло не смущение — насмешка.
Антон Сергеев, как выяснилось, имел железное алиби: день рождения у приятеля, два десятка свидетелей. Все, кто был нужен, подтвердили. Потерпевшая, по словам следствия, никого уверенно не опознала. Экспертиза — неоднозначна. Свидетели — отсутствуют. Бумага была выстроена так аккуратно, что в ней не осталось места ни боли, ни правде, ни человеческому голосу. А если капитан Ковалев собирается устроить самодеятельность, то его самого быстро закроют: хулиганство, сопротивление, любая удобная статья найдется. «Здесь вам не война, капитан, — сказал Петров, растягивая гнилую улыбку. — Здесь прав тот, у кого папа в обкоме».
Разговор длился недолго, но Дмитрий успел увидеть главное: Петров не был исключением и не был чудовищем-одиночкой. Он был винтиком, который спокойно делал свое дело, потому что вся машина крутилась в ту же сторону. От этого становилось холоднее, чем от ветра за окном.
Дмитрий вышел на улицу. Ноябрьский ветер ударил в лицо мокрым снегом. На груди под шинелью лежали ордена, но здесь они ничего не весили. Кабинетная власть смотрела на них как на жестяные знаки с чужой войны. Он стоял на ступенях прокуратуры и понял простую вещь: система не собирается исправлять зло, потому что это зло сидит внутри нее, обедает с ней за одним столом и носит ее фамилии. Закон молчал. Справедливости не было. Оставалась только память его рук, выученная государством, и пустота в груди, где больше не помещался страх.
В Афганистане говорили: когда закон молчит, начинает говорить оружие. У Дмитрия не было автомата, но были нож, выдержка и навыки, за которые ему выдавали жалованье и орден. Он докурил, бросил окурок в мокрый снег и посмотрел на серое здание. «Вы хотели войны, — сказал он почти беззвучно. — Значит, получите». Слова повисли в мокром воздухе…
