Роман спас раненого волка, а тот стал его защитником и помог приблизиться к разгадке давней трагедии

Гриценко хрипел, широко раскрыв глаза. Смотрел он не на нож и не на Романа: рядом стоял оскалившийся Дружок.

— Убери зверя, — выдавил он. — Расскажу. Всё расскажу.

По кивку Романа волк отступил на несколько шагов. Голодного взгляда с поверженного человека он не сводил.

— Начинай, — Роман ослабил нажим, позволяя Гриценко дышать. — Кто был в наручниках?

Тот с трудом сглотнул. Слова давались ему не сразу.

— Майкл Картер. Американский агент. Работал под прикрытием в Министерстве обороны, завербовал нескольких офицеров из высшего руководства. Генерала Белова тоже. Мы его вычислили, но взять без шума не могли: слишком серьёзные связи. Потому и понадобился весь этот спектакль с захватом школы.

— Спектакль? — голос Романа дрожал от ярости. — Ты называешь гибель детей спектаклем?

— Их гибель никто не планировал! — выкрикнул Гриценко. — Мы всё рассчитали. Люди, которых вы приняли за боевиков, работали на нас. Им полагалось изобразить захват, потребовать выкуп и сдаться. А ты полез на штурм и всё сорвал!

— Я выполнял приказ, — процедил Роман. — Приказ вашего начальства!

— Ничего подобного, — Гриценко покачал головой. — Штурмовать никто не приказывал. Нужно было ждать дальнейших указаний. Тебе передал поддельный приказ сам генерал Белов. Ему требовалось сорвать операцию и спасти своего американского куратора.

В памяти снова затрещала рация. В наушнике прозвучал знакомый голос генерала: «Немедленно на штурм». Детей начали убивать. Роман тогда ни секунды не колебался — отдал команду и повёл своих людей на смерть.

— А я все эти годы… — прошептал он. — Я считал, что они погибли по моей вине.

— Виноват генерал Белов, — хрипло ответил Гриценко. — Он понимал, что на штурме вы все погибнете. Его это устраивало, лишь бы мы не добрались до Картера. Только пленника мы успели забрать ещё до вашего штурма. А потом убрали и генерала. Объявили, что он погиб от рук боевиков.

Роман отпустил его и сел на пол. Признание ошеломило его. Столько лет он нёс чудовищную тяжесть вины за детей и товарищей, скрывался, словно преступник. Теперь выходило, что он был пешкой в чужой тайной игре.

— А с Майклом что стало? С американцем? — спросил он наконец.

— Допросили, ликвидировали, — безучастно отозвался Гриценко, растирая запястье. — Список завербованных получили. С большинством уже разобрались. Некоторые остались работать под нашим контролем, двойными агентами. Обычная работа.

— Обычная работа, — повторил Роман. — Дети тоже в неё входили?

Гриценко отвёл глаза.

— Ошибка вышла. Непредвиденное осложнение. Мы не хотели, чтобы так получилось.

— А я, по-твоему, хотел? — Роман вскочил. — Я шёл их спасать! Верил, что поступаю правильно. — Он схватил Гриценко за лацканы и рывком поставил на ноги. — Вы со своими хозяевами отняли у меня всё: будущее, службу, доброе имя. Сделали чудовищем, человеком, который одним приказом погубил детей. И теперь ты называешь это ошибкой?

Гриценко побледнел, словно приготовился к удару. Но Роман вдруг разжал руки и отступил.

— Знаешь, что страшнее всего? — тихо спросил он. — Не то, что ты предал меня. Вы предали их — детей, веривших, что государство их защитит. Предали родителей, которые до сих пор не знают, почему погибли их сыновья и дочери. Этого я вам никогда не прощу.

Гриценко опустил голову и молчал. Никакое оправдание не могло искупить гибель невиновных.

— И что теперь? — наконец спросил он. — Убьёшь меня?

— Нет. Я не из вашего числа, — Роман покачал головой, затем поднял с пола папку. — Документы я заберу. Люди узнают, что на самом деле произошло в школе. Узнают, как высокие чины ради политических игр предали и свою страну, и тех, кого должны были защищать.

— От тебя узнают? — Гриценко скривился в усмешке. — Тебе никто не поверит. Беглый преступник, на котором смерть заложников! За мной служба безопасности, все средства массовой информации, вся машина пропаганды. Тебя объявят сумасшедшим, террористом, иностранным агентом — кем угодно. А затем быстро уберут.

Роман понимал: в словах Гриценко была правда. Система была слишком могущественна, чтобы один человек мог открыто пойти против неё.