Саша об этом не думал ни минуты. Я думаю об этом примерно раз в неделю уже больше двадцати лет. Остальное, и это была большая часть, я заработал.
Собирали не только своими силами. Мы пробовали все, что тогда было. Два эпизода показывают, из каких именно вещей складывался подобный сбор. Первый.
Ирина написала в фонд. Тогда фондов было мало, но были. Ей ответили через месяц, вежливо и честно.
Фонд оплачивает лечение по протоколам, доступным на месте, и не финансирует органосохраняющие операции за рубежом, если на месте есть альтернативная тактика с сопоставимым прогнозом выживаемости. То есть раз ампутация дает такую же выживаемость, платить за ногу мы не будем. Формально они были правы.
Я на них не в обиде, у фондов деньги конечные, и они каждую сумму делят между детьми, у которых вопрос стоит про жизнь, а не про ногу. Просто когда мне это пришло на бумаге, я сидел и понимал, что моя дочь в этой арифметике проходит по графе «может и на протезе». Второй эпизод хуже.
Мне посоветовали пойти к одному человеку, местному, у которого сеть магазинов, известная в городе. Помогал детям, про него писали в газете. Я пошел, меня приняли, я все рассказал, показал бумаги.
Он выслушал внимательно и сказал: «Помогу. Восемь тысяч. Только сделаем с телевидением, ко мне приедут, снимут, и вы с девочкой скажете пару слов».
Я сказал: «Девочка после химии, лысая, ей одиннадцать». Он сказал: «Ну так это же и надо». Я вышел оттуда, восемь кварталов шел пешком и денег не взял.
И до сих пор не знаю, правильно ли я поступил, потому что восемь тысяч — это были восемь тысяч. И из-за моей гордости Ирина потом на два месяца дольше работала на двух работах. Я об этом ей тогда не сказал…
