Остаток вечера прошёл как в тумане. Соседи старались вести себя обычнее, чем могли. Кто-то говорил о шашлыках, кто-то о погоде, кто-то нарочито громко смеялся, но над столом всё равно висела неловкость. Люди любят чужие тайны, пока они выглядят забавными. Когда же тайна превращается в боль, становится неудобно смотреть слишком долго.
Марина вернулась домой позднее. Я не спрашивал, где она была после того, как мы ушли от Богдана. Она прошла в спальню и закрылась. Богдан исчез почти сразу, не произнеся больше ни слова. Я сидел в гостиной перед камином. Огонь потрескивал, отбрасывал на стены тёплый свет, а мне казалось, что в доме стало холоднее, чем на улице. Всё, к чему я привык, рухнуло не с грохотом, а с тихим внутренним щелчком. Просто однажды смотришь на свою жизнь и понимаешь: прежней она уже не будет.
Утром я решил, что разговор неизбежен. Молчание могло тянуться день, два, неделю, но оно ничего бы не изменило. Марина вышла из спальни бледная, с опухшими глазами. Она пыталась готовить завтрак, но движения у неё были деревянные, неуверенные. Чашка звякнула о блюдце слишком громко. Она вздрогнула и не посмотрела на меня.
Я сел за кухонный стол, отодвинул тарелку.
— Марина, нам надо поговорить.
Она замерла спиной ко мне. По плечам было видно, что она ждала этих слов и боялась их.
— Назар, я… — начала она, но голос сорвался. — Я не знаю, как объяснить.
— А ты попробуй, — сказал я. — Только без «не так понял». Я видел достаточно. И соседи тоже.
Она повернулась. Слёзы уже катились по щекам, хотя разговор только начался.
— Я запуталась, — прошептала она. — Всё как-то вышло само. Сначала разговоры, потом… я сама не поняла, как позволила этому зайти так далеко.
— Запуталась? — повторил я. — В том, где общественная баня, а где баня Богдана? Или в том, кому ты тридцать лет говорила, что он твой муж?
Она закрыла глаза, будто мои слова ударили её физически.
— Не надо так.
— А как надо? — спросил я. — Сказать мягче, чтобы тебе легче было? Марина, я не вчера начал замечать, что ты отдаляешься. Я чувствовал, что между нами что-то меняется. Но вместо того чтобы поговорить со мной, ты пошла туда. К нему.
Она села напротив, утирая лицо ладонями. Некоторое время на кухне слышалось только её дыхание да глухое тиканье часов.
— Мне казалось, что всё стало серым, — сказала она наконец. — Одни и те же дни, одни и те же разговоры, тишина. Я хотела снова почувствовать себя… живой. Не оправдываю себя, Назар. Просто я правда не хотела, чтобы всё дошло до этого.
Я смотрел на неё и почти не узнавал. Передо мной сидела женщина, с которой я прожил большую часть жизни, но её объяснения звучали как голоса из чужой комнаты. Может быть, она действительно чувствовала пустоту. Может быть, ей действительно не хватало чего-то, о чём мы оба молчали. Но между усталостью в браке и предательством всё-таки есть расстояние. Она это расстояние прошла сама…
