Я сделал шаг вперёд и сказал почти спокойно:
— Ну что, Марина, Богдан, присоединитесь? У нас мясо почти готово.
Богдан сглотнул. Марина открыла рот, но не смогла сразу произнести ни слова. На её лице читалась лихорадочная работа мысли: отрицать, плакать, убежать, сделать вид, что ничего не произошло. Но все варианты были одинаково жалкими. Они стояли перед соседями, передо мной, перед собственной правдой, и каждый взгляд вокруг был как ещё один удар.
— Назар, — наконец выдавила Марина, — ты всё неправильно понял.
Я даже усмехнулся. Не громко, без радости.
— Правда? Тогда объясни. Только, пожалуйста, так, чтобы и мне, и всем остальным стало понятно, почему ты в пятницу вечером оказалась в бане у Богдана, а не там, куда ходила, как ты говорила, с подругами.
Богдан сразу отступил на полшага, будто хотел спрятаться за её спиной, но там было не спрятаться. Оксана не удержалась:
— Богдан, так ты теперь банные услуги оказываешь? Или только по особым приглашениям?
Ещё кто-то из толпы добавил:
— Смотри-ка, мастер на все руки. И забор починит, и чужую жену попарит.
Богдан побледнел под краснотой. Он посмотрел на меня, но взгляда не выдержал.
— Назар, послушай, это ошибка. Мы просто… Марина зашла… Я бы никогда…
— Не продолжай, — перебил я. — Не надо делать из меня дурака ещё и сейчас. Ошибка — это когда человек не туда свернул. А когда он ходит по пятницам в чужую баню и врёт дома, это уже не ошибка. Это выбор.
Он замолчал. Марина опустила глаза. Вокруг тоже стало тише. Соседи, кажется, наконец почувствовали, что перед ними уже не смешная сценка и не повод для колких фраз, а разваливающаяся чужая жизнь. Но отступать было поздно. Правда уже стояла на дворе, красная от жара, мокрая, униженная и очень конкретная.
Я повернулся к Марине.
— И что ты теперь скажешь? Это и были твои пятничные посиделки? Женские разговоры? Немного вина? Время незаметно пролетело?
Она прижала ладонь к губам. Слёзы стояли у неё в глазах, но мне уже было трудно понять, от чего они: от стыда, от страха или от того, что ложь наконец перестала служить укрытием. Я вспомнил наши тридцать лет, детей, дом, общую кухню, её заботу, мои привычки, редкие семейные ужины, все эти дни, которые ещё утром казались частью прочной жизни. Теперь всё это словно оказалось под тонкой коркой льда, и лёд треснул одним коротким звуком.
— Мы жили рядом с людьми и думали, что знаем друг друга, — сказал я уже тише, обращаясь скорее не к толпе, а к пустоте внутри себя. — Думали, что у каждого есть дом, семья, доверие. А выходит, за соседской калиткой может прятаться всё, что угодно.
Никто не ответил. Я оглянулся на людей, устало махнул рукой.
— Пойдёмте. Мясо остынет. Не будем мешать нашим горячим друзьям приходить в себя.
Я развернулся и пошёл обратно. Кто-то пошёл за мной сразу, кто-то задержался, бросая последние взгляды на Марину и Богдана. Они остались стоять возле бани, растерянные, раздавленные, выставленные перед всеми без единого приличного объяснения. Мне казалось, я должен почувствовать торжество, но вместо него пришла странная пустота. Я сделал то, что хотел, и всё равно внутри ничего не стало целым…
