Домой она шла медленно. Улицы, машины, лица прохожих словно проходили мимо неё в мутном стекле. В голове снова звучал голос Макара — срывающийся, испуганный, детский. Соломия думала о Богдане, о Ярине, о Галине Степановне и о мальчике, который оказался там, где взрослые должны были защитить его от правды, а не втянуть в неё.
Поднявшись к двери квартиры, она услышала изнутри голоса. Мужской — резкий, раздражённый. Женский — напряжённый и злой. Соломия сразу узнала свекровь.
Ключ уже коснулся замка, но она замерла.
— Не отпирайся, Богдан. Я всё знаю, — говорила Галина Степановна. — Эта Ярина… Господи, как ты мог?
— Мама, ты опять всё драматизируешь, — ответил Богдан. — Там не было ничего такого.
— Ничего такого? Ты целуешь чужую женщину возле дома и называешь это пустяком? У тебя жена есть. Соломия тебя любит.
Соломия сжала ключ так крепко, что металл больно вдавился в пальцы. Неожиданно больно было не только от измены, но и от того, что свекровь сейчас защищала её — ту самую невестку, которую столько лет проверяла и оценивала.
— Не надо делать из этого трагедию, — бросил Богдан. — Мы с Соломией давно живём как соседи. Просто привычка. Ни тепла, ни смысла. Всё давно закончилось.
— А ты пытался что-то вернуть? — голос Галины Степановны дрогнул. — Хоть раз спросил, как она живёт? Что у неё на душе? Ты приходишь домой, садишься с телефоном, пропадаешь на работе, а потом говоришь, что между вами пусто. Соломия добрая, светлая женщина. Она заслуживает мужа, а не твоего вечного отсутствия.
— Значит, теперь ты против меня?
— Я против твоей подлости. Против того, чтобы ты ломал жизнь человеку, который ничего плохого тебе не сделал.
— Зачем ты вообще пришла? Устроить скандал?
— Я пришла, чтобы ты понял, что теряешь. Но ты словно ослеп. Эта девица совсем застилает тебе глаза.
Соломия больше не могла слушать из-за двери. Слова Богдана — не сказанные ей в лицо, а брошенные почти равнодушно — ударили окончательно. Соседи. Привычка. Всё закончилось. Вот как он называл их годы.
Она повернула ключ и вошла.
В гостиной сразу стало тихо. Богдан стоял у окна, Галина Степановна — возле стола. Оба одновременно обернулись.
— Соломия, я… — начал муж.
— Не надо, — сказала она тихо. — Я слышала достаточно.
Галина Степановна шагнула к ней и обняла.
— Деточка, прости. Я пыталась его образумить, но…
Соломия мягко отстранилась. Сейчас ей нужно было видеть только Богдана.
В его лице не было раскаяния. Скорее растерянность и какое-то облегчение, будто разговор, которого он сам избегал, наконец начался без его участия.
— Ты сказал, что мы чужие, — произнесла Соломия. — Что тянуть нечего. Наверное, впервые за долгое время я с тобой согласна. Нам нужно расстаться.
— Соль, не горячись. Давай поговорим нормально. Может, ещё можно что-то исправить.
— Что? Твою измену? Или годы, в которых ты был рядом только телом?
Он отвёл взгляд.
— Я устала, Богдан. Больше не хочу спасать нас одна.
Она прошла в спальню и достала сумку. Руки дрожали, вещи ложились внутрь почти наугад: свитер, документы, щётка, ночная рубашка. Слёзы застилали глаза, но она не останавливалась.
Богдан стоял в дверях.
— Ты правда уходишь?
— Да.
— Тогда я подам на развод, — сказал он уже другим, холодным тоном. — И не думай, что всё получишь. Квартира на мне. Дача тоже оформлена на меня.
Эти слова оказались почти страшнее измены. Не потому, что Соломия жаждала имущества. А потому, что в них не было ни боли, ни просьбы остаться, ни сожаления. Только расчёт и желание поставить её на место.
Она застегнула сумку.
В коридоре Галина Степановна попыталась задержать её.
— Соломийка, подумай. Может, не надо сразу так резко.
— Я уже всё поняла, — ответила Соломия. — Спасибо вам. Вы были добры ко мне чаще, чем я умела замечать.
Она обняла свекровь и вышла. На улице вызвала машину и назвала адрес дачи. Пока город медленно отступал за окнами, Соломия сидела неподвижно, положив ладони на сумку. Ей казалось, что она уезжает не из квартиры, а из целой жизни, где слишком долго верила тишине, привычке и надежде…
