На улице дождь наконец стих. Воздух пах мокрым асфальтом и распускающимися почками. Марта шла рядом с мужем к машине, пытаясь не возвращаться мыслями к разговору о переезде. Тарас держал её за руку и выглядел виноватым.
— Спасибо, что приехала к маме, — сказал он тихо. — Я понимаю, как тебе тяжело.
— Понимаешь, но ничего не меняется.
Он вздохнул, хотел ответить, но телефон уже зазвонил. На экране — мать.
— Тарасик, у меня закончились самые важные таблетки, — заторопилась Галина Андреевна, едва он принял вызов. — Без них я не усну. Вдруг сердце остановится ночью?
— Мам, ты же говорила, что сегодня уже пила таблетки.
— Не те. Эти главные. Съезди в аптеку, сынок.
Марта смотрела на мокрую дорогу под ногами. Она знала, чем всё закончится.
— Я завезу тебе утром, — попытался возразить Тарас. — Сейчас поздно.
— Утром? — в голосе матери задрожали слёзы. — А если утра у меня не будет?
Тарас закрыл глаза. Его пальцы крепче сжали телефон.
— Ладно, мам. Я сейчас.
Он повесил трубку и повернулся к жене.
— Прости. Я быстро. Правда.
Марта кивнула. Слово «быстро» давно потеряло смысл, когда речь шла о Галине Андреевне. Сначала таблетки, потом внезапно перегоревшая лампочка, потом просьба посидеть рядом, пока лекарство начнёт действовать. В итоге Тарас возвращался за полночь или оставался у матери до утра.
Дома Марта приняла душ, переоделась и долго стояла перед зеркалом, разглядывая своё отражение. Ей было тридцать три, но усталые тени под глазами делали её старше. Она думала о словах свекрови: «теснитесь у себя». Их квартира не была тесной. Две комнаты, светлая кухня, окна во двор, бабушкина мебель, которую Марта постепенно заменяла на новую. Это было её жильё, её память, её опора. Почему Галина Андреевна так упорно называла его однушкой, как будто пыталась обесценить?
Эта квартира досталась ей от бабушки, и в каждом углу здесь ещё хранилось что-то родное: скрип половиц у окна, небольшая царапина на дверце шкафа, старая книжная полка, которую Марта никак не решалась выбросить. Бабушка часто говорила, что у женщины должен быть свой угол, место, где её никто не сможет выгнать и унизить. Тогда Марта смеялась, считая эти слова пережитком другой эпохи. Теперь же всё чаще ловила себя на том, что именно эта квартира даёт ей чувство безопасности.
Галина Андреевна, казалось, это понимала. Она никогда не говорила прямо, что жильё Марты ей нужно. Наоборот, вздыхала о тесноте, о неудобстве, о том, что молодым лучше жить рядом со старшими. Но за каждым вздохом Марта слышала иной смысл: отдай свою опору, перестань быть хозяйкой, войди в дом, где правила давно написаны не тобой.
Сообщение от Тараса пришло поздно. Мать попросила остаться: ей снова стало плохо. Марта положила телефон на тумбочку и выключила свет, но темнота не принесла покоя. Перед глазами всплывала свекровь — безупречно уложенные волосы, театрально прижатая к груди рука и тот быстрый холодный взгляд, который появлялся, когда она думала, что на неё никто не смотрит.
Марта вдруг ясно поняла: Галина Андреевна не просто хочет внимания. Она что-то выжидает. Разговоры о квартире, странные намёки, постоянное желание поселить их у себя — всё складывалось в тревожный рисунок, но центральная деталь пока ускользала. И от этого было страшнее всего…
