Мирон несколько мгновений стоял у своей палаты, прислушиваясь. Пост охраны находился за поворотом, в другом крыле. Он знал планировку: сам утверждал реконструкцию. Из этой точки охранник не видел процедурный кабинет, если только не выходил на обход. Камеры стояли в холле, у входов, на лестнице, но не в палатном коридоре — юристы когда-то объяснили, что так безопаснее для защиты частной жизни пациентов.
Теперь это позволяло Марте делать то, что она делала. Или позволяло Мирону увидеть то, ради чего он сюда лег.
Он вышел в коридор. Больничная пижама казалась на нем чужой кожей. Босые ступни мерзли. Полумрак делал здание непривычным, почти театральным. Мирон двигался медленно, стараясь не наступать на участок пола, который мог скрипнуть.
Дверь процедурной была прикрыта, но не заперта. Через узкую щель было видно достаточно.
Пожилой мужчина сидел на кушетке. Куртка лежала на стуле. Под ней оказалась старая клетчатая рубашка с оторванной верхней пуговицей. Марта закатала рукав на его левом предплечье. Даже с расстояния Мирон понял: это не пустяк. Рана была воспаленной, с темными краями, кожа вокруг отекла и стала багровой. Мужчина втягивал воздух сквозь зубы, но терпел, не жаловался.
Марта работала без суеты. Смочила салфетку антисептиком, осторожно обработала края, убрала налет, промокнула рану. Достала свежий перевязочный пакет, наложила повязку слой за слоем, закрепила аккуратно, так, чтобы не пережать. Те же движения, что при обычной проверке назначения: точные, спокойные, экономные. Ни один жест не говорил о брезгливости. Ни один — о раздражении.
— Дядя Михайло, давно у вас это? — спросила она, разбирая упаковки на столике.
— Да уж дней семь, может, больше, — пробормотал мужчина. — Думал, затянется само.
— Само не затянется. Тут уже воспаление. Нужны таблетки, курсом. Минимум пять дней. Я дам с собой, но пить надо как написано. Не бросать, когда полегчает.
— Мартусю, а если из-за меня тебе беда будет? Люди видят, языки у всех длинные.
— Не думайте об этом. Лучше думайте, как не пропустить прием.
Она достала упаковку, отсчитала таблетки в маленький прозрачный пакетик и написала маркером прямо на нем: утром одна, вечером одна, пять дней, водой. Потом добавила вслух, глядя ему в лицо:
— Не молоком, не чем попало. Водой. И придете в четверг. Я посмотрю, как заживает.
Мужчина кивнул и спрятал пакетик во внутренний карман так бережно, будто это была не горсть дешевых таблеток, а что-то хрупкое и дорогое.
Потом Марта подошла к подоконнику. Там стоял металлический термос с потертыми боками, рядом — пакет. Она налила в одноразовый стаканчик темный чай. Запах крепкой заварки добрался даже до коридора. Из пакета она достала бутерброд, завернутый в бумажную салфетку: хлеб, масло, несколько ломтиков колбасы. Положила перед стариком.
Он посмотрел сначала на еду, потом на нее. Глаза у него были мутные, красноватые по краям, с усталым желтым оттенком белков. Глаза человека, который давно перестал рассчитывать на мягкость. Он взял бутерброд двумя руками и стал есть медленно, стараясь не крошить на кушетку. Чай держал ладонями, будто грелся не столько напитком, сколько самим стаканчиком.
Марта села за стол и открыла тетрадь. Не официальный журнал — обычную школьную тетрадку в клетку, зеленую, с белой наклейкой на обложке. Мирон видел, как она записывает дату, имя, жалобу, что сделано, что дала с собой. Почерк был мелкий и ровный.
Когда мужчина доел, Марта помогла ему надеть куртку. Молния заела у ворота, она привычно дернула бегунок и застегнула до конца.
— В четверг, — повторила она. — Не пропадайте.
— Не пропаду. Спасибо тебе.
Она вывела его к служебной двери. Мирон успел вернуться к себе и наблюдал через щель, как Марта выглянула наружу, подождала, пока старик спустится по ступенькам, и только потом закрыла дверь. Замок щелкнул тихо, но в ночном коридоре звук показался громким.
Мирон лег обратно, натянул одеяло до груди. Сердце билось быстрее, чем должно было.
Он пытался разложить увиденное по привычным полкам. Нарушение? Да. Самовольное использование материалов? Да. Незаполненные документы? Да. Но на воровство это не походило. На подпольную платную практику — тоже. Бутерброд был из ее пакета. Чай — из ее термоса. Учет — в школьной тетради, спрятанной не для прибыли, а чтобы не потерять людей из памяти.
Женщина в ночной смене делала ту же работу, за которую ей платили днем, только для тех, кто не существовал в системе. Для людей, которых утром не будет ни в одном отчете, потому что их будто и нет.
Он не уснул.
В полночь по коридору прошел охранник. Тяжелые ботинки, связка ключей, ленивый разворот у конца коридора. В палаты он не заглядывал. После обхода снова стало тихо. Марта ходила по отделению, проверяла пациентов. В двенадцатую палату тоже заглянула. Мирон притворился спящим. Свет фонарика коротко скользнул по стене, задержался на тумбочке, исчез. Она постояла в дверях еще секунду и ушла.
Около трех ночи он снова услышал движение у служебного входа…
