Мирон лежал и слушал, как за стеной кто-то смотрит телевизор. Оттуда доносились обрывки веселых голосов, хлопки, чужие аплодисменты. Обед принесли в час: куриный суп, котлета с пюре, теплый компот. Суп оказался пересолен. Котлета — терпимой. Компот — жидким, но не холодным. Мирон машинально сделал в голове пометку проверить питание, а потом поймал себя на неприятной мысли: пациенты едят это каждый день. Возможно, жалуются. Возможно, жалобы где-то оседают. Или доходят до него в виде сухой строки в отчете, которую он подписывает, не останавливаясь.
К вечеру клиника стала стихать. Ушли посетители. Голоса в коридорах стали реже. На сестринском посту смена передавала смене дела: тихие фразы, шелест листов, скрип стула. В семь поменялась охрана, хлопнула входная дверь. В восемь выключили яркий верхний свет, и вдоль стен остались только ночные лампы, желтоватые полосы у плинтусов. В этом свете коридор казался ниже, длиннее и чужим, а углы будто сгущались от тени.
Где-то капала вода — ровно, настойчиво, с такой монотонностью, что через десять минут звук начинал казаться частью собственного дыхания.
В половине одиннадцатого Мирон услышал шаги. Не дневные быстрые шаги Софии, не резкий стук каблуков администратора и не ленивое шарканье санитарки. Эти шаги были мягкими, ровными и осторожными. Так ходит человек, который знает каждый метр коридора: где плитка едва слышно щелкает, где линолеум приподнялся у стены, где ночью лучше замедлиться, чтобы не разбудить пациентов.
У двери коротко постучали костяшками.
— Павел Романович, вы не спите?
Голос был негромкий, с легкой хрипотцой, будто его хозяйка к концу смены берегла каждое слово. Мирон открыл глаза.
В дверях стояла невысокая женщина в белом халате. Темные волосы были собраны в хвост, но не идеально: у виска выбились две тонкие пряди. Косметики почти не было. Под глазами лежали тени — не синяки, а глубокая усталость, такая, которую нельзя спрятать, потому что она идет не от кожи, а изнутри. Руки маленькие, сухие, ногти коротко подстрижены. На левом запястье простые круглые часы. Бейджик приколот чуть криво: «Кравченко М. П. Медицинская сестра».
— Не сплю, — ответил Мирон. Горло и правда пересохло от больничного воздуха, поэтому голос вышел хриплым, убедительным.
— Я назначения посмотрю, хорошо?
Она подошла, взяла лист у стойки, сверилась с записью, с пустой капельницей, с показателями, занесенными днем. Делала все быстро, но не резко. В ее движениях не было ничего показного, ни одного лишнего жеста. Так работают люди, у которых руки давно привыкли действовать прежде, чем голова успевает оформить команду словами.
— Все спокойно, — сказала она. — Если понадобится обезболивающее или просто что-то будет тревожить, нажмите кнопку. Я на посту, подойду.
Она слегка улыбнулась. Улыбка длилась меньше секунды, не теплая и не холодная, скорее профессиональная. Но в ней было не равнодушие, а привычка дать человеку знак: вы здесь не один.
Дверь закрылась почти бесшумно.
Мирон пролежал еще около часа. В палате было темно, только слабый ночник над дверью оставлял на стене мутное пятно. За окном по парковке иногда проплывали фары, и потолочные трещины на миг оживали, становились похожими на тонкие ветви. Клиника ночью не спала полностью. В трубах потрескивало отопление, где-то низко гудел холодильник, с поста доносилось едва слышное радио.
Он вдруг вспомнил, когда в последний раз лежал в больнице как пациент. Ему было двадцать с небольшим, вырезали аппендикс. Олена тогда была совсем молодой практиканткой с испуганными глазами. На обходе она запнулась, читая его фамилию в карте, покраснела и потом до конца разговора не поднимала головы. Мирон тогда подумал, что она смешная. Через несколько месяцев они уже встречались. Через год поженились. Через двадцать с лишним лет он нес ее гроб по мокрой кладбищенской дорожке.
Ближе к одиннадцати по коридору снова прошли шаги. Теперь их было двое. Рядом с ровной походкой Марты звучало неровное шарканье. Кто-то шел тяжело, с паузами, будто цеплялся за стену. Потом Мирон услышал кашель — глубокий, влажный, с тем надрывом, который не спутать с простудой.
— Осторожно, здесь порожек, — тихо говорила Марта. — Держитесь за меня. Еще немного. Сейчас направо.
Мирон сел. Подождал несколько секунд, потом босиком встал на холодный линолеум и осторожно приоткрыл дверь.
В дальнем конце коридора Марта вела под руку пожилого мужчину. Он был в легкой грязной куртке, явно не по погоде. Ткань на локтях залоснилась, спина потемнела от сырости. Брюки когда-то, наверное, были серыми, но теперь стали неопределенного земляного цвета. Ботинки стоптаны, шнурки развязаны, языки торчали наружу. Мужчина припадал на левую ногу и дышал так тяжело, что хрип долетал до палаты.
Запах пришел следом: сырой ткани, застарелого пота, дешевого табака, холода и человеческой бездомности. Так пахнет не грязь сама по себе, а жизнь, в которой нет ванной, сменной рубашки и двери, которую можно закрыть за собой.
Марта довела его до процедурного кабинета в конце коридора, открыла дверь, пропустила внутрь и вошла следом…
