Данило Соколенко работал с ним восемь лет. Худой, немногословный, всегда чуть собранный, как человек, который держит в голове несколько расписаний одновременно. Мирон ценил его не за улыбчивость — улыбчивым Данило не был, — а за редкое качество: он не задавал вопросов там, где они были не нужны, и не обсуждал поручения с теми, кого они не касались.
— Данило, мне нужно попасть в третью клинику как пациент, — сказал Мирон, когда помощник вошел. — На два-три дня. Плановое обследование, жалобы на поясницу. Главное — чтобы персонал не понял, кто я.
Данило открыл блокнот и записал почти без паузы. Потом поднял глаза.
— На ваши документы оформлять нельзя. В системе сразу всплывет владелец.
— Поэтому оформим иначе. Пусть я буду Павлом Романовичем Ткаченко. Направление от терапевта, результаты анализов, все как положено. Глубокой проверки не будет, это не сложная страховая операция.
Данило несколько секунд молчал. Он понимал границы поручения. Речь шла не о настоящей подделке ради выгоды, а о внутренней легенде в собственной клинике. Мирон мог просто войти туда в любой момент и открыть любую дверь. Бумаги нужны были не для закона, а для того, чтобы медсестры, регистраторы и охрана видели перед собой обычного пациента.
— Сделаю к среде, — сказал помощник. — Направление оформим через первую клинику. Анализы возьму ваши последние, переоформим бланки. На регистрации вопросов не будет. Полный пакет подготовлю.
— И узнай график Марты Кравченко. Мне нужна именно ее ночная смена.
Данило кивнул.
— Вас могут узнать.
— В третьей клинике я появляюсь редко. Фотография на сайте старая. Я похудел, отрастил бороду, костюмы почти не ношу. В больничной пижаме, без машины, без охраны и без привычной уверенности меня не узнает даже половина администрации.
Данило записал последнюю фразу не дословно, но по смыслу. Потом ушел.
Мирон остался у окна. Дождь усилился. Валентина докурила, спрятала шарф под воротник и вернулась внутрь. Фургон тронулся, оставив на мокром асфальте две темные полосы.
И вдруг Мирон понял, что впервые за долгое время испытывает не раздражение и не деловой интерес, а простое человеческое любопытство. Кто такая Марта Кравченко? Почему она открывает служебную дверь ночью? И что именно происходит там, куда не заглядывают отчеты?
В среду после обеда в третью клинику сети «Астер» поступил пациент Павел Романович Ткаченко, пятьдесят четыре года, с жалобами на боли в пояснице и направлением на обследование. Данило подготовил легенду тщательно: направление выглядело настоящим, результаты анализов были реальными, только фамилия на бланках стояла другая. Мирон приехал на такси, а не на своем темном внедорожнике. Водитель всю дорогу слушал тихую музыку и жаловался кому-то по телефону на ремонт машины. На зеркале болтался пластиковый освежитель воздуха, в салоне пахло сосной и влажной обивкой.
Мирон надел старую куртку, простые брюки и ботинки, которые обычно доставал только для дачи. В регистратуре его встретила девушка с бейджиком «Олеся». Она проверила документы, попросила заполнить анкету и указать контактное лицо. Мирон вписал номер Данило. В графе об аллергиях поставил «нет». Подписал согласия. Пока писал, подумал, что сам утверждал эту форму несколько лет назад и ни разу не представлял, как раздражает пациента необходимость выводить одни и те же данные в трех местах.
Палата номер двенадцать находилась на втором этаже, в конце коридора. Двухместная, но второе место пустовало: середина недели, невысокая загрузка. Мирон вошел, поставил сумку на тумбочку и огляделся внимательнее, чем любой проверяющий.
На потолке расползались тонкие трещины. Он помнил заявку на косметический ремонт, которую сначала отложили до весны, потом до нового бюджета, а потом она исчезла среди более срочных расходов. Тумбочка была поцарапана на углах. Кнопка вызова медсестры висела на шнурке — недорогая модель из большой закупки, которую он сам одобрил, потому что финансовый отдел доказал экономию. Окно выходило на парковку и ряд почти голых деревьев. На подоконнике темнело круглое пятно от цветочного горшка, хотя самого горшка уже не было.
Он переоделся, лег на кровать и уставился в потолок. Матрас оказался жестким, даже жестче, чем он ожидал, но это его скорее устроило: ортопедические модели закупали по его требованию. Простыня пахла чистотой, не домашней, а больничной — порошком, паром и чем-то стертым до безличности.
Дневная смена проходила ровно. Медсестра по имени София, молодая, подвижная, с короткой стрижкой и маленькими сережками-звездочками, зашла ближе к вечеру. Измерила давление, проверила назначения, поставила капельницу с витаминами. Говорила приветливо, но без лишней болтовни.
— Павел Романович, сожмите кулак. Теперь отпустите. Хорошо. Давление у вас спокойное. Капельница недолго покапает, минут сорок. Если закружится голова, позовете.
Она ушла, оставив после себя слабый запах антисептика и чего-то сладкого, может, жвачки…
