Ростислав Петрович сообщал о нарушениях в ночных сменах третьей клиники. По его анализу, расход медикаментов и расходных материалов за последние месяцы превышал установленную норму на семнадцать процентов. Ниже шли строки: перевязочные пакеты, антисептики, одноразовые шприцы, физиологический раствор, простые антибиотики. Везде стояли плюсы — разные, но неприятно убедительные.
Дальше начиналось главное. По сведениям Ковальчука, медицинская сестра Марта Павловна Кравченко во время ночных дежурств пропускала через служебный вход посторонних людей, не оформляла их как пациентов и оказывала помощь за счет клиники. В записке это называлось нарушением внутреннего порядка, источником правовых рисков и материальным ущербом.
Мирон прочел документ один раз. Потом второй.
Семнадцать процентов не могли разорить сеть. Но это был сигнал. А вот неучтенные люди в медицинском кабинете — другое дело. Если у такого человека случится осложнение, аллергия, заражение, любая непредвиденная реакция, отвечать придется клинике. Проверки, претензии, иски, вопросы к лицензии. Мирон видел учреждения, которые рушились из-за ошибок куда меньших.
Он снял трубку внутреннего телефона.
— Ростислав Петрович, зайдите ко мне.
Ковальчук появился быстро, почти через две минуты. Значит, ждал. Невысокий плотный мужчина с гладким круглым лицом, редеющими волосами и выражением человека, который уже сделал все правильно и теперь ожидает, что это оценят. Он вошел, прикрыл за собой дверь и сел напротив, не развалившись, но и не дожидаясь приглашения. Сел ровно, как на важном собеседовании.
— Расскажите подробнее, — сказал Мирон, положив записку перед собой.
Ковальчук сложил руки на животе.
— Ситуация, Мирон Степанович, неприятная. Кравченко у нас работает второй год. По дневным сменам к ней вопросов нет. Пациенты довольны, назначения выполняет, записи ведет аккуратно. Но охранник Гнатюк заметил, что в ее ночные дежурства к служебному входу приходят люди. По виду — без определенного места, грязная одежда, запах, иногда явные травмы. Она их встречает, проводит в процедурный кабинет, а утром в журналах никаких записей.
— Давно охранник это заметил?
— Не сразу доложил. Говорит, сначала решил, что родственники пациентов или какие-то частные случаи. Но потом стало повторяться. Раз в неделю, иногда чаще. По два человека, иногда по три за ночь. Он пришел ко мне.
— Вы сами с ней говорили?
Ковальчук на мгновение опустил взгляд. Снял очки, протер стекла, хотя они были чистыми.
— Нет. Посчитал, что правильнее сначала поставить вас в известность. Вопрос не рядовой. Тут и дисциплина, и возможные последствия, и репутация сети. Это уже не уровень обычной беседы заместителя с медсестрой.
Мирон смотрел на него и почти видел невидимую подкладку этой речи. Дело было не только в дисциплине. Ковальчук давно хотел получить место главного врача во второй клинике: прежний руководитель собирался уйти через несколько месяцев. Ростислав Петрович показывал себя человеком надежным, внимательным к нарушениям, умеющим замечать то, что другие пропускают. Докладная была не просто запиской. Она была аккуратно составленной заявкой на доверие.
— Хорошо, — сказал Мирон. — Я сам разберусь.
Ковальчук кивнул, поднялся, одернул пиджак.
— Если понадобится моя помощь, я на связи в любое время.
Он вышел так же осторожно, как вошел. Даже дверь закрыл без лишнего звука, будто боялся потратить на щелчок слишком много эмоций.
Мирон открыл кадровую программу. Система зависла на несколько секунд, потом нехотя пустила его внутрь. Карточка нашлась быстро: Кравченко Марта Павловна, тридцать один год. Медицинский колледж, диплом с отличием. Стаж девять лет. Предыдущее место работы — большая муниципальная больница. Уволилась сама. Семейное положение — не замужем. Адрес — общежитие на окраине. На фотографии с бейджа была невысокая темноволосая женщина с серьезным лицом и прямым взглядом. Снимок плохой, плоский, служебный. По нему нельзя было понять ничего.
Мирон закрыл карточку и подошел к окну.
По стеклу тянулись косые октябрьские капли. Они будто не падали, а медленно стирали город с другой стороны стекла. Внизу блестела мокрая парковка. У крыльца курила регистраторша Валентина, он узнал ее по яркому шарфу. Рядом стоял фургон доставки препаратов, водитель лениво проверял накладные под навесом.
Можно было вызвать Кравченко, устроить служебное расследование, приостановить ее от работы, уволить по правилам. Можно было отдать все Ковальчуку — тот сделал бы это старательно и с удовольствием. Все выглядело бы законно, чисто, управленчески безупречно.
Но Мирон за долгие годы усвоил простую вещь: когда спрашиваешь, слышишь версию. Когда смотришь, видишь факт.
Если Марта действительно воровала или вела какую-то незаконную схему, разговор только предупредит ее. Если не воровала, она начнет оправдываться, и он не отличит правду от хорошо выстроенной защиты. Ему нужны были не объяснения. Ему нужны были собственные глаза.
Мысль, пришедшая ему в голову, выглядела нелепо. Лечь в одну из своих клиник под чужим именем. Провести там пару дней как обычный пациент. Наблюдать за ночной сменой изнутри. Это больше походило на дешевый сюжет из телевизионной передачи, чем на решение владельца медицинской сети.
Но Мирон давно перестал бояться странных решений. После того как хоронишь женщину, с которой прожил большую часть взрослой жизни, граница между разумным и неразумным сдвигается. Вещи, которые раньше казались невозможными, начинают выглядеть просто непривычными.
Он нажал кнопку вызова помощника….
