Жизнь без прикрас— Сам я решил. Бабушка говорила, ты любые письма дочитываешь. Даже злые.
В этом она не ошиблась: ни одного письма, даже анонимного, я не оставлял недочитанным. Хотел спросить ещё, но слов не нашёл.
— Мне подышать надо.
Я вышел на крыльцо. Дождь уже прошёл. За рекой, над крышами, угасал холодный закат; пахло мокрыми яблонями и баней. Держась за перило, я дышал. Потом дверь скрипнула, рядом встал Дмитрий, тоже взялся за перило. Долго мы ничего не говорили.
— Ты отцом его называешь.
Не это я собирался сказать. Вырвалась мелкая, ревнивая фраза. Дмитрий даже не повернул головы.
— Три года назад скорая наша на трассе перевернулась. Сотрясение, сломанная ключица. Две недели в областной больнице. Мама рассказывала тебе? — Он продолжил: — Василий Фёдорович каждый день приезжал. Сидел возле кровати, молчал. Разговоров от него вообще немного. — Дмитрий помолчал. — И когда Кирилл родился, всю ночь в роддоме сидел, в коридоре. В ту самую ночь, когда ты сообщил мне по телефону, что мать спит.
Я не ответил: возражений у меня не было.
— А знаешь, папа, с чего у меня каждое утро начиналось эти десять лет? — продолжил Дмитрий. — Открывал на планшете вызовы и прежде всего искал твою улицу. Каждый день. Я фельдшер, мне известно, как находят одиноких стариков. Спустя неделю, когда из квартиры уже идёт запах.
Он говорил без слёз, так ровно, словно речь шла о погоде. От такого голоса я испугался сильнее, чем испугался бы крика.
За забором залаяла собака. В доме звенела посуда, звучали голоса и гитара. Кирилл громко растолковывал деду Василию что-то про пианино. Шёл обыкновенный семейный вечер — в моей семье, где я оставался чужим.
Прижатый к стене, я, как всегда, принялся защищаться.
— Десять лет назад я уголовные дела разбирал, Дмитрий. Цыгане каждый год проходили через мои процессы. Породнись я с такой семьёй, любой защитник получил бы основание требовать отвода. Я о беспристрастности суда заботился, не о себе.
Говорил я складно, перечисляя доводы, как на коллегии. Сын не перебивал.
— Отец — настройщик, мать — уборщица, Вербицкие, из Липовражного, — произнёс он, дослушав. Повернулся ко мне. — Ты по делам 1989 года статьи помнишь, папа. Помнишь луну в ночь пожара. И хочешь, чтобы я поверил: тогда ты ничего не сопоставил?
Я молчал.
— Мама после ужина сказала: «Он сразу всё понял, Димочка. Я видела — у него нож в руке дрогнул». Я не поверил ей. Легче было считать, что ты цыган не любишь. — Он смотрел на меня. — Хоть однажды ответь без своих статей.
Рассказ о том, будто я ничего не связал, был ложью. Я десять лет повторял её себе: Вербицких много, мало ли настройщиков, мало ли уборщиц. Но стоило Марине сказать об отце, как вернулось всё. Липовражное, ночная дорога, столб в ста метрах, книга под рецептурными бланками. «Вербицкая Марина, три года. Принёс брат». Женщина с курицей. Я держал нож и смотрел на выросшую девочку из журнала, пришедшую в мой дом.
— Я помнил, — сказал я. — Она заговорила об отце, и я сразу вспомнил.
— Тогда почему?
Я долго смотрел туда, где догорал закат. Заговорил медленно — так дают показания, которые уже не заберёшь.
— Кондратюк и те триста двенадцать подписавшихся кричали, что цыгане меня купили. Тридцать лет назад я выдержал. Доказал, что судил по закону и ничего от них не получил. Мать их прогнал, чтобы даже курицу мне не могли поставить в вину. — Я перевёл дыхание. — А потом ты привёл ту девочку. И я подумал: породнимся — скажут, прав был Кондратюк. Вот расчёт за приговор. Пожалел судья поджигателя, а теперь сестру его взял в невестки. Не цыган я испугался, Димочка. Своего приговора испугался. Самого смелого поступка в моей жизни.
Дмитрий ответил не сразу.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.