Жизнь без прикрасГриша с самого начала настаивал: той ночью он находился не в селе. У трёхлетней сестры температура подбиралась к сорока. Отец уехал, телефона дома не было, мать оставалась с младшим ребёнком. Гриша завернул девочку в одеяло и понёс к фельдшеру в соседнюю деревню — четыре километра пешком по ночной дороге.
Фельдшерица на допросе отвечала, что не помнит: возможно, приходили, возможно, нет. Сама она была местной жительницей и испытывала страх. Я приехал к ней без предупреждения, во вторник, среди дня. Открыв дверь, она побелела.
— Покажите журнал приёма больных.
— Потерялся журнал.
Я сел на стул возле двери.
— Тогда подожду. Пока найдёте.
Минут через двадцать она достала его из нижнего ящика своего стола, из-под рецептурных бланков. В обычной амбарной книге её рукой, синими чернилами, было записано: «23:40. Вербицкая Марина, три года, температура 39,8. Принёс брат».
Я сопоставил запись со временем возгорания в заключении пожарных. Выходило, что, когда начался пожар, Гриша нёс сестру по дороге в четырёх километрах от склада.
Я вынес оправдательный приговор: недоказанная вина означает невиновность. Закон говорил это ясно. Как потом жить с таким делом, он не объяснял. Пожарные ведь могли на час ошибиться. Фельдшерица могла позднее дописать строчку, когда к ней пришли цыгане. Доказательств этому у меня не было, но окончательно исключить такую возможность я тоже не сумел. Поджигателя не нашли.
Отсюда взялась вырезка в моём кармане. Отсюда — тридцать лет, в течение которых я выключал звук при телевизионных пожарах. Я так и не знал, кого отпустил.
После последних слов приговора было слышно, как муха ударяется о стекло. С задней скамьи встал Кондратюк — высокий, в сером костюме с орденской планкой. Он не кричал, только произнёс громко, глядя мне в лицо:
— Мы это запомним, Вадим Леонидович.
Он первым направился к выходу, за ним пошли остальные. Гриша остался за деревянным барьером: ещё не понял, что свободен. Конвоир коснулся его плеча.
— Иди, парень. Отпустили тебя.
Но Гриша смотрел не на мать, а на меня. Я в это время складывал бумаги.
Потом районная газета напечатала «Судью, который пожалел поджигателя». Через неделю возле суда мне прокололи колёса, ночью выбили окна зала заседаний. За первым письмом пришло второе, с теми же подписями и обвинением: «Продался цыганам». Полгода областной суд проводил проверку. Повышение я получил на два года позже.
Через неделю после приговора, поздним вечером, позвонили к нам домой. На пороге была цыганка в промокшем платке. Она держала завёрнутую в полотенце живую курицу — всё, что у них нашлось ценного. Потянулась поцеловать мне руку. Я отдёрнул её.
— Не нужно. Курицы вашей я не возьму. Не ради вас я это сделал, ради закона. И больше не приходите: я не могу иметь с вами никаких дел.
Она пошла вниз по лестнице, а из полотенца всё ещё доносилось куриное квохтанье. Наташа слышала наш разговор из дверей кухни. Ни слова не сказала, лишь долго смотрела мне в спину.
Теперь передо мной был тот мальчик, ставший капитаном пожарной охраны. Его мать тридцать лет назад пришла с курицей, а потом двадцать лет убирала мой кабинет, не замечаемая мной. И Марина — та самая трёхлетняя девочка с температурой тридцать девять и восемь, принесённая братом. Её имя я читал собственными глазами, держал тот журнал в руках. Можно было бы сказать, что я только за этим столом соединил всё воедино. Именно так я до сих пор и рассказывал.
Григорий занял место напротив меня, возле Аркадия. Снял куртку, повесил на спинку стула; запах гари разошёлся по комнате. Налил себе компота.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.