Переводчицу обвиняют в обмане, а судья смеётся над её словами о знании десяти языков

Возмущённые голоса разом заполнили зал. С Бондарем так не разговаривал никто.

— Тишина! — Снова стукнул молоток. Судья смотрел на Оксану с яростью, к которой, возможно, примешивалось уважение. — Продолжим после прибытия экспертов, через два дня. Поверьте, госпожа Савчук: этих двух дней свободы вам потом придётся вспоминать ещё долго.

Приставы повели её к выходу. Оксана всё пыталась понять, что сделала: допустила самую большую ошибку в своей жизни или впервые приблизилась к оправданию, которого так ждала. Она не знала, что ближайшие дни раскроют тайны, способные изменить судьбы всех, кто был в этом зале.

В изоляторе лязг захлопнувшихся дверей ударил ей в уши, как гром. В трёхэтажном здании резкий запах дезинфицирующего средства смешивался с человеческим отчаянием. Белые стены с облупленными углами будто впитывали остатки дневного света, проникавшего через маленькие окна за решётками.

Двое сотрудников вели Оксану по коридору. Наручников уже не было, но невидимый гнёт оказался тяжелее металла. Из камер за ней наблюдали заключённые: одни с любопытством, другие с опустошённым взглядом людей, давно лишённых свободы.

— Камера 47с, — объявила Светлана Шульга.

У молодой сотрудницы было служебно-сдержанное лицо без жестокости. Она отперла металлическую дверь; скрежет разнёсся по коридору.

— Жить будешь с соседкой. Надеюсь, уживётесь.

Оксана переступила порог и вздрогнула от тяжёлого, окончательного стука за спиной. В тесной камере поместились две узкие койки, крошечная раковина и ничем не отгороженный унитаз. До окна было не дотянуться: оно лишь напоминало, что где-то существует недоступный отсюда внешний мир.

На нижней койке сидела с потрёпанной книгой Лариса Ткач. Подняв глаза на вошедшую, она оторвалась от чтения. Седые волосы женщины средних лет были туго сплетены в косу. Морщины на её лице словно хранили истории, о которых она вряд ли когда-нибудь заговорит; усталые глаза всё ещё светились умом.

— Так вот она, знаменитая полиглотка, — сказала Лариса. Губы улыбались, глаза оставались серьёзными. — В изоляторе других разговоров нет. Девчонка перечила самому Бондарю и осталась жива, чтобы поведать об этом.

Усевшись на верхнюю койку, Оксана почувствовала под собой жёсткий тонкий матрас. Сразу ответить сил не нашлось. Судебное возбуждение схлынуло, оставив тяжёлую пустоту в груди; устало и тело, и всё внутри.

— Никакой знаменитости из меня не вышло, — наконец отозвалась она. — Я только устала от того, что меня всё время ни во что не ставят.

— Тут каждый от чего-нибудь устал, — сухо усмехнулась Лариса. — Только почти все уже махнули рукой. А в тебе ещё огонь горит. Здесь с этим опасно.

— Чем же он опасен?

— Надеяться больнее, чем смириться. — Лариса закрыла книгу. — Скажи, ты и правда говоришь на десяти языках?

Оксана кивнула, разглядывая пятна на потолке.

— На одиннадцати, вообще-то. Только об этом никто не спрашивал.

— Одиннадцать? — Лариса приподнялась на койке. Теперь её интерес был неподдельным. — Когда же ты успела столько выучить? Ты ведь совсем молодая.

Впервые за несколько дней Оксане захотелось рассказывать. Может быть, дело было в том, что соседка не насмехалась и не смотрела на неё с презрением. А может, здесь, в тесной камере, они были всего лишь двумя людьми, которым надо было как-то выжить.

— Всё благодаря бабушке. Её звали Надежда, — начала Оксана, и воспоминание смягчило голос. — Она всю жизнь была горничной у семей дипломатов, в тихом центре города. Одни уезжали, на их место приезжали другие. В домах звучали немецкая, французская, шотландская, шведская, арабская речь, другие языки. Бабушка понемногу перенимала их, чтобы понимать хозяев, разговаривать с ними. Хотела быть незаменимой.

Лариса слушала, не перебивая.

— Мне было пять, когда родители погибли в автокатастрофе неподалёку от города. Бабушка взяла меня к себе и стала всюду водить с собой. Она готовила, гладила, убирала, а я была с детьми: мы вместе играли, ели, учились. — Голос Оксаны слегка надломился. — Дипломаты сменялись каждые два-три года. Только появится подруга — уже пора прощаться. Только освою язык, научусь разговаривать — приезжают другие люди, и у них другая речь. Но бросать выученное я не хотела. Так я сохраняла и воспоминания, и связь с теми, кто уехал.

— А бабушка сейчас где? — негромко спросила Лариса.

— Два года назад умерла. Сердечный приступ. Она пятьдесят лет трудилась с рассвета до темноты, эта работа её и погубила. — Оксана сильно зажмурилась. — А я осталась одна. Образования нет, сертификатов нет. Языки есть у меня в голове, а подтвердить, что я ими действительно владею, нечем.

— И ты взялась за переводы.

— Сначала пыталась устроиться в городские агентства. Везде нужны были диплом университета и международные сертификаты. Даже проверить меня никто не захотел. — В её голосе отчётливо звучало разочарование. — Тогда я стала работать на себя, находила заказы через интернет. Брала дешевле больших агентств, а работу выполняла безупречно.