— Что это? — едва слышно спросил он, хотя ответ был очевиден.
— Слова человека, который доверял вам как брату. Я прочту только несколько строк.
Я открыла дневник не на описании обмана и угроз. Выбрала страницу, где Павел рассказывал о рождении Николая: как впервые взял сына на руки, боялся неловким движением причинить ему боль и обещал сделать всё возможное, чтобы мальчик рос счастливым. Это были простые слова любящего отца, и потому в тихой комнате они звучали тяжелее прямого обвинения.
Пока я читала, дрожь Евгения постепенно утихла. Он осел в кресле, ещё сильнее сгорбился, и по морщинистым щекам покатились слёзы. Старик плакал беззвучно, не пытаясь их вытереть. Оксана переводила взгляд с него на меня, ещё не зная всей предыстории, но уже осознавая: привычный образ её отца рушится.
Я закончила и закрыла тетрадь. Несколько секунд Евгений продолжал смотреть перед собой, затем произнёс имя Павла и попросил прощения. После этих слов он закрыл лицо ладонями и зарыдал в голос, повторяя, что виноват во всём.
Оксана обняла отца, стараясь удержать его, однако тот слабо отстранялся, будто не считал себя достойным утешения. Я отошла к окну. Ни торжества, ни удовлетворения не было — только горечь из-за двух сломанных судеб и лжи, отравлявшей обе семьи столько лет.
Когда дыхание Евгения стало ровнее, он убрал руки от лица. Смотреть на меня старик не решался. Его исповедь началась тихо, с признания, которое он, вероятно, десятилетиями произносил лишь про себя: Павлу он завидовал с юности…
