Павел, по его словам, всегда был способнее, увереннее, легче сходился с людьми. Его уважали на работе, рядом с ним была любимая Лидия, а после рождения Николая их дом наполнился тем счастьем, о котором Евгений мечтал, но которого не умел создавать сам. Вместо радости за друга в нём годами копилась обида.
— Я видел, что ему всё даётся, а мне будто ничего, — шептал старик, глядя в пол. — Сейчас понимаю, насколько это было подло. Тогда только сравнивал и злился.
Когда Павел доверил ему собранные деньги, зависть получила возможность превратиться в поступок. Евгений оформил жильё на себя. Он уверял, что решение возникло внезапно, в минуту слабости, но, едва обман совершился, для его защиты потребовалась новая ложь. Признаться и отступить он не сумел.
Опасаясь, что Павел добьётся разбирательства, Евгений подготовил ложное обвинение в заводской краже. Он запугал друга тюрьмой, пригрозил Лидии и ребёнку, а затем предложил исчезнуть в обмен на безопасность семьи. Всё записанное в дневнике подтверждалось до последней детали.
— Я видел, как он на меня посмотрел, когда согласился, — продолжал Евгений. — Ни ненависти, ни мольбы. Только спросил, сдержу ли я слово и оставлю ли их в покое. Я поклялся. А он ушёл из-за моей лжи.
Через несколько лет Евгений действительно передал квартиру Лидии, представив это как положенное семье пропавшего работника жильё. Он убеждал себя, что таким образом исправил содеянное: дом вернулся тем, для кого покупался, а значит, можно забыть цену этой сделки. Но облегчения не пришло.
До передачи квартиры Лидии Евгений некоторое время жил в ней со своей семьёй, и каждая комната напоминала ему о Павле. Его жена знала правду, и тайна постепенно отнимала у супругов близость и покой. После переоформления они перебрались в другое жильё. Уже его Евгений продал после смерти жены и уехал к дочери, но от воспоминаний так и не избавился.
— Я сбежал из того дома, — произнёс он, — но от самого себя не ушёл. Любой неожиданный звонок казался расплатой. Я прожил долгую жизнь, а того дня так и не пережил.
Оксана слушала неподвижно. Ей наконец открывалась причина отцовской тревожности, запретов на разговоры о молодости и страха перед дверными звонками. Знакомый ей печальный, заботливый человек оказался виновником чужой трагедии, и примирить эти два образа было невозможно…
