Аресты начались один за другим. Сначала задержали тех, кто стоял рядом с Кравцом в зале. Потом — тех, кто подписывал фиктивные отчёты, закрывал глаза на жалобы, получал свою долю или помогал давить на солдат. Одни кричали, что ничего не знали. Другие уверяли, будто всего лишь выполняли распоряжения. Третьи, увидев выписки, записи разговоров и показания сослуживцев, ломались почти сразу.
Даниленко присутствовал не на каждом допросе, но каждый вечер требовал полный доклад. Он слушал стоя, не садясь, будто не имел права на усталость, пока его мать лежала в госпитале с ушибами, а Назар приходил в себя после пережитого. Иногда адъютант видел, как генерал задерживается у окна и долго смотрит в темноту двора. Но стоило войти офицеру с новой папкой, его лицо снова становилось неподвижным.
Мария Савельевна в госпитале вела себя так, как всегда. Не жаловалась, благодарила медсестёр, просила не шуметь возле палаты Назара и каждый день спрашивала у врача одно и то же: сможет ли он снова нормально держать руку, будет ли спать без кошмаров, не останется ли в нём навсегда этот испуганный взгляд. О себе она почти не говорила. Когда Олег приходил к ней после допросов, она смотрела на него внимательно и спрашивала не о Кравце, а о солдатах.
— Они начали говорить? — спрашивала она.
— Да, мама.
— Их защитят?
— Защитят.
— Тогда продолжай.
Через месяц дело дошло до военного суда. Зал был полон. Там сидели родители, солдаты, офицеры, следователи, люди, которые раньше боялись произнести фамилию Кравца вслух. Теперь он стоял за ограждением для подсудимых бледный, осунувшийся, без прежнего блеска в глазах. Форма больше не делала его сильным. Она только подчёркивала, как чуждо он всегда смотрелся в ней.
Обвинение зачитывали долго. Превышение полномочий. Вымогательство. Систематическое насилие. Причинение тяжкого вреда. Унижение достоинства гражданских лиц. Подкуп. Сокрытие преступлений. Давление на подчинённых. Каждая статья ложилась на него, как камень.
Кравец пытался защищаться. Сначала говорил, что его оговаривают. Потом — что все так жили. Потом — что его самого когда-то унижали старшие, и он лишь продолжал «традицию». Эти слова вызвали в зале такой глухой шум, что судье пришлось несколько раз требовать тишины.
С места поднялся пожилой ветеран, пришедший на заседание с палкой. Он долго слушал молча, но теперь не выдержал. Его голос был хриплым, старым, однако прозвучал так резко, что все обернулись.
— Замолчи, позорник. Мы воевали не для того, чтобы такие, как ты, называли зверство традицией. Форма дана не для того, чтобы прятать под ней бандита.
Зал взорвался аплодисментами, но судья быстро ударил молотком.
— Тишина. Подсудимый, прошлые унижения не оправдывают преступлений, совершённых вами. Ни одно чужое зло не даёт права становиться его продолжением.
Приговор был суровым. Кравца признали виновным по основным эпизодам и назначили длительное лишение свободы. Всё имущество, приобретённое на незаконные средства, подлежало конфискации и направлялось на выплаты пострадавшим. Его ближайшие соучастники получили серьёзные сроки. Офицеры, которые знали, покрывали, подделывали отчёты и брали деньги, были лишены должностей, званий, права продолжать службу и той репутации, которую они сами же растоптали молчанием.
Когда Кравца выводили из зала, он всё ещё пытался что-то кричать, но его голос уже никого не пугал. Для тех, кто смотрел ему вслед, он был не хозяином части, а человеком, наконец оставленным один на один с тем, что он сделал…
