У входа в ресторан стояла целая группа людей. На одну долю секунды Максим по наивности решил, что его ждут, чтобы провести внутрь. Потом увидел лица и понял: его не встречают — его караулят. Валентина Петровна стояла впереди с плотно сжатыми губами. За ее плечом маячил Павел, брат Алины, дальше блестела серьгами Татьяна Рябец, а вокруг теснились нарядные родственники. Воздух возле крыльца был густым, как перед грозой, только гроза уже знала, куда ударит.
— Все-таки вспомнил дорогу, — Валентина Петровна шагнула к нему, едва он вышел из машины. — Полдня пропадал неизвестно где, Алина рыдает, гости ждут, ресторан оплачен, люди приехали. Ты вообще понимаешь, что устроил?
— Валентина Петровна, меня вызвали в больницу. Был тяжелый ребенок. Пять лет. Травма живота, печень… Если бы я не приехал, он бы не выжил.
— Снова твои операции! — она всплеснула руками так резко, будто стряхивала с себя его слова. — У тебя всегда кто-нибудь при смерти именно в тот момент, когда от тебя требуется быть рядом с семьей. Моя дочь должна была стоять перед всеми и ждать, пока ты строишь из себя героя?
— Речь о пятилетнем мальчике.
— А речь должна была быть о моей дочери. Сегодня ее день.
Павел лениво выступил вперед, сунув руки в карманы дорогих брюк. В его взгляде было то самодовольное раздражение, которое появляется у людей, уверенных в поддержке толпы.
— Максим, хватит прятаться за профессией. Свадьба — не дежурство, которое можно бросить или поменять местами. Ты унизил мою сестру перед сотней гостей. Мог позвонить. Мог попросить другого врача. Мог хотя бы предупредить нормально. Но тебе же важнее быть незаменимым.
— Другого хирурга не было.
— Конечно, — фыркнула Татьяна. — В один день все врачи исчезли, один ты остался спасителем. Я Валентине сразу говорила: не тот человек. Ни положения, ни денег, только белый халат и красивые разговоры.
Максим слушал и вдруг видел происходящее почти со стороны. Нарядные, сытые, уверенные в собственной правоте люди стояли плотным полукругом. Одни отворачивались, делая вид, что не участвуют, другие кивали, третьи ждали удобного момента добавить свое. И ни один из них не спросил, жив ли ребенок.
— Где Алина? — спросил он тише, чем собирался. — Я должен поговорить с ней.
На лице Валентины Петровны появилась улыбка. Не радость — торжество. Так улыбаются, когда долго держали в рукаве нужную карту и наконец положили ее на стол.
— Алина с Виктором. Они уже подали заявление, обменялись кольцами, гости поздравляют их. Слава богу, дочь вовремя поняла, какой мужчина ей нужен.
Через стеклянные двери доносилась музыка. Внутри кто-то смеялся, звенели бокалы, ведущий растягивал праздничные фразы. Все это происходило совсем рядом, но для Максима звучало так, будто за стеклом был чужой мир, где его никогда и не ждали.
— Так что садись в машину и уезжай, — сказал Павел. — Не вынуждай нас звать охрану. Хоть остатки достоинства сохрани.
Максим молчал. Три года вдруг собрались в одну ясную линию: каждое Алинино «не обращай внимания», каждое «мама просто переживает», каждый раз, когда она не вставала рядом с ним, а выбирала молчание, удобное для семьи. Он называл это мягкостью. Теперь понял, что это было привыкание к предательству — медленное, терпеливое, почти незаметное.
Он повернулся к машине. За спиной еще звучали голоса, но они уже не могли добраться до того места, где было больно. Внутри сделалось пусто и удивительно тихо, будто из комнаты вынесли все вещи. Максим почти коснулся ручки двери, когда со стороны въезда прокатился низкий рокот мотора…
