Зверь разглядывал меня без всякой спешки, медленно поводя тяжёлой головой из стороны в сторону. Он не бросался вперёд и не изображал нападение. Именно это спокойствие пугало сильнее, чем стремительный рывок. У атаки есть одно направление, за которым можно следить. Этому медведю, казалось, принадлежал весь вечер, тогда как за моей спиной оставался лишь сосновый ствол.
— Тихо… спокойно, — попытался произнести я.
Во рту пересохло, поэтому слова прозвучали едва слышным хрипом. Медведь остановился. Уши повернулись вперёд, нос снова принялся изучать пространство между нами. На короткое мгновение он перестал походить на хищника, оценивающего беспомощную добычу. В его позе появилось что-то ищущее, будто искажённый болью голос задел воспоминание, которое зверь никак не мог распознать.
Затем он поднялся на задние лапы.
Мне не раз доводилось видеть стоящих медведей, но сейчас всё воспринималось иначе. С земли, на расстоянии нескольких шагов, он казался уже не животным, а стеной из мышц, шерсти, тепла и дыхания. Даже деревья словно отклонились от него. Над моей головой поднялась широкая лапа с длинными тёмными когтями.
Я зажмурился. В последнюю секунду память почему-то подбрасывала самые обычные вещи: синюю кружку со сколом возле ручки, отставшую сетку на задней двери дома, которую я собирался починить, старый полевой нож отца в ящике стола. Вспомнился смех Вадима в детстве — до того, как жадность научила его смотреть на живых существ как на товар.
Удар с треском обрушился на дерево и сотряс его до самых корней.
Но когти не коснулись моего тела.
Верёвка над правым плечом резко натянулась и обожгла кожу сквозь рубашку. Я открыл глаза и увидел яркие волокна, торчавшие из глубоко рассечённого плетения. Медведь опустился, шумно выдохнул и ударил снова. Поток воздуха от лапы скользнул по моей щеке. Когти пронеслись всего в нескольких сантиметрах от лица и вонзились точно в виток на груди.
Раздался сухой, резкий звук рвущегося плетения. В этой страшной ложбине он показался мне прекраснее любой музыки.
Медведь не пытался меня убить. По непостижимой причине он нападал на верёвку.
Разум отказывался принимать такое объяснение. Дикие животные не подчиняются человеческим представлениям о милосердии. Они не возвращают долги лишь потому, что испуганному человеку хочется верить в справедливость. Медведь не видит привязанного к сосне мужчину и не принимает нравственного решения его спасти.
И всё же зверь опустил морду, зажал канат между зубами и потянул.
Петли ещё сильнее придавили меня к стволу. Верёвка врезалась в ссадины и ушибы, из груди вырвался невольный стон. Медведь сразу разжал пасть и отступил на полшага, словно этот звук имел для него значение. Он не выглядел ручным или добрым, но внимательно наблюдал за моим лицом.
В следующий раз зверь приблизился медленнее. Нос коснулся рукава, поднялся к воротнику и замер возле засохшей крови на подбородке. Горячее дыхание пахло мокрой землёй, рыбой и раздавленными ягодами. Одно ухо было надорвано, морду пересекали старые шрамы, а над глазом застряла колючка.
Медведь повернулся боком, и остаток вечернего света лёг на его левый бок. Под грубой свалявшейся шерстью тянулась бледная неровная полоса. Изгиб этого шрама я когда-то ощупывал собственными дрожащими пальцами. С тех пор прошло пять зим — достаточно, чтобы умирающий медвежонок превратился в огромного зверя, о котором рассказывают шёпотом. Горло стиснуло имя, не произносившееся много лет.
— Грач?.. — выдохнул я.
Медведь замер, продолжая держать верёвку в зубах…
