— Дарина, — ответила она, принимая предложенный бокал.
— Дарина, — повторил он негромко, будто имя понравилось ему на слух. — Очень точное имя. Простите за прямоту, но вы вошли — и зал будто стал светлее.
Она почувствовала, как щеки теплеют. Комплименты в ее жизни давно стали чем-то забытым и неловким, как платье из молодости, найденное на дальней полке. Она не знала, что сказать.
Мирон улыбнулся, заметив ее смущение.
— Я вас смутил. Не хотел. Просто иногда промолчать сложнее, чем сказать правду.
— Мой муж здесь, — произнесла Дарина, сама не понимая, зачем так быстро поставила эту границу.
Мирон проследил за ее взглядом. Роман стоял неподалеку, багровый и напряженный, не сводя с них глаз.
— Тогда ваш муж удивительно беспечный человек, — спокойно сказал Мирон. — На его месте я бы не оставил такую женщину одну даже на минуту.
Весь вечер Мирон держался рядом, но не навязчиво. Он знакомил ее с гостями, подводил стул, приносил закуски, спрашивал, не устала ли она. С ним было легко говорить. Он не перебивал, не спорил ради превосходства, не превращал каждую ее фразу в повод показать собственную важность. Дарина рассказывала о детях, о том, как когда-то любила рисовать, о старом авторском кино, которое смотрела ночами, пока все спали, если у нее оставались силы. Мирон слушал внимательно, задавал вопросы и смотрел так, будто ее слова действительно имеют значение.
С каждой минутой Дарина чувствовала, как в ней оттаивает что-то замороженное. Она смеялась — сначала осторожно, потом свободнее. Ловила себя на том, что расправляет плечи, говорит увереннее, не прячет руки, не просит глазами разрешения быть заметной. В присутствии Мирона она не ощущала себя приложением к чьей-то карьере или обслуживающим персоналом собственной семьи. Она снова становилась женщиной с мыслями, вкусами, воспоминаниями, желаниями.
Роман наблюдал издалека. Его поздравляли, поддевали, хлопали по плечу.
— Ну ты даешь, — сказал один из коллег, наклонившись к нему. — Такую жену столько лет скрывал. Дарина сегодня затмила половину зала.
Роман выдавил улыбку, но пальцы на бокале побелели. Он видел, как Мирон наклоняется к Дарине, как она смеется, как ее лицо оживает в разговоре с другим мужчиной. И самое болезненное было даже не в ревности. Роман вдруг понял, что давно не видел у нее такого выражения рядом с собой. Он привык считать ее потухшей, удобной, невзрачной. А теперь она светилась — не для него.
Когда музыканты заиграли медленную мелодию, Мирон протянул Дарине руку.
— Вы позволите пригласить вас?
