Но покой длился недолго.
Через три дня позвонила Лена. Я смотрела на экран, пока звонок не оборвался. Потом пришло сообщение:
«Нам надо поговорить. Паша сказал, ты выставила нас чудовищами. Я не понимаю, зачем ты пошла к нотариусу».
Я медленно опустилась на стул.
Откуда она знает?
Второе сообщение пришло сразу:
«Ты думаешь, запрет тебя спасет? Мам, не позорься».
Я показала телефон Валентине. Та нахмурилась.
— Значит, они пытались что-то сделать.
— Но как узнали?
— Может, уведомление какое-то получили. Может, запрос подавали. Мария, ты главное не отвечай на эмоциях.
Но я ответила.
«Лена, зачем вам были мои документы?»
Она долго печатала. Строчки появлялись и исчезали. Наконец пришло:
«Ты больная. Тебе лечиться надо».
Потом Павел позвонил сам. Я взяла не сразу.
— Мария Ивановна, — сказал он сухо. — Вы ведете себя недостойно. Лена плачет, ребенок нервничает. Из-за вашей паранойи у нас проблемы.
— Какие проблемы?
— Не ваше дело.
— Если это касается моей квартиры, то мое.
Он усмехнулся.
— Вашей? Вы так уверены?
Я стиснула телефон так, что заболели пальцы.
— Что вы сделали?
— Ничего незаконного, — сказал Павел. — В отличие от вас, мы думаем о будущем семьи.
— Отдайте мне покой.
— Покой? — его голос стал жестче. — Вы приехали, пожили у нас, устроили скандал, сбежали, а теперь изображаете оскорбленную святую. Знаете, что самое мерзкое? Вы даже о внуке не подумали.
Я закрыла глаза. Он бил туда же, куда Лена.
— Не звоните мне больше.
— Это вы еще будете звонить, — сказал он и отключился.
После этого началось то, что я потом называла черной неделей.
Сначала мне позвонили из поликлиники, где я наблюдалась по давлению, и попросили подтвердить, правда ли я собираюсь переводиться «по месту фактического проживания». Я ничего не понимала. Потом пришло письмо из банка: кто-то пытался восстановить доступ к моему личному кабинету. Затем сосед снизу, Сергей, сказал, что к нему заходил незнакомый мужчина и спрашивал, давно ли я живу одна, не страдаю ли забывчивостью, бывают ли у меня «странности».
— Я его сразу послал, — сказал Сергей, переминаясь у моей двери. — Но вы осторожнее. Он такой вежливый был, аж противно.
В тот вечер я сидела на кухне, а чай в чашке остывал нетронутым. Мне было страшно выходить из квартиры. Страшно отвечать на телефон. Страшно открывать дверь. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам в подъезде, как будто за каждым звуком прячется чужая воля, которая хочет вытеснить меня из моей же жизни.
Валентина принесла пирожки и, увидев мое лицо, сказала:
