— Всё. Хватит терпеть. Завтра идем к юристу.
Юриста звали Ирина Кравец. Невысокая, с усталым взглядом и короткими ногтями, она принимала в маленьком офисе над магазином тканей. На стене висел календарь, на подоконнике стоял кактус. Ничего торжественного, ничего киношного. Но говорила она так спокойно, что мне впервые стало чуть легче.
Я выложила перед ней бумаги, телефон, распечатки сообщений. Рассказала всё сначала. На словах про Артема голос сорвался.
Ирина не перебивала. Только иногда задавала короткие вопросы:
— Паспорт фотографировали?
— Не знаю. Павел уносил.
— Код из сообщений кому-нибудь называли?
— Нет.
— Подписывали пустые листы, заявления, согласия?
— Нет.
— Дочь имеет доступ к вашей электронной почте?
Я замерла.
— Когда-то имела. Она мне помогала настроить.
Ирина подняла глаза.
— Меняем пароли. Сегодня. На всё. И пишем заявления в банк и полицию о попытках несанкционированного доступа. Не потому что завтра всех арестуют, а чтобы зафиксировать.
— А если они скажут, что я сумасшедшая? — спросила я тихо.
Юрист посмотрела на меня дольше обычного.
— Они уже пытаются это сказать. Поэтому вам нужны документы, свидетели и спокойные действия. Не крики. Не оправдания. Факты.
Слово «факты» стало для меня поручнем.
Мы меняли пароли прямо в офисе. Ирина помогала, Валентина сидела рядом, шурша пакетом с пирожками. В электронной почте нашлась пересылка на адрес, которого я не знала. В настройках личного кабинета банка — резервный номер, заканчивающийся не моими цифрами. Я смотрела на экран, и у меня стучало в висках.
— Это мог сделать только тот, кто знал ваши данные, — сказала Ирина. — Или имел доступ к почте.
В почте нашлись письма, удаленные, но еще лежавшие в корзине: запросы на оценку недвижимости, консультация по продаже квартиры, черновик доверенности. И одно письмо от Павла самому себе с прикрепленной фотографией моего паспорта.
Я закрыла рот ладонью.
— Господи.
Валентина встала из-за стола.
— Вот гад.
Ирина быстро сделала копии, сохранила файлы, записала даты.
— Теперь у нас есть за что держаться.
Но самое страшное было впереди.
Через неделю ко мне пришли из органов опеки.
Две женщины, одна постарше, другая совсем молодая, стояли на пороге с удостоверениями. Они были вежливые, но лица у них были закрытые, служебные.
— Поступило обращение, — сказала старшая. — Что вы, находясь с малолетним ребенком, проявляли агрессию, оставили его без присмотра и покинули семью, создав угрозу его безопасности.
Я сначала даже не поняла смысл слов.
— Что?
— Нам необходимо задать несколько вопросов.
Я впустила их, потому что Ирина заранее предупреждала: не конфликтовать, всё фиксировать, требовать документы. Руки дрожали так, что я едва поставила чашки на стол. Женщины осмотрели квартиру — не как враги, но внимательно. Записали, что чисто, продукты есть, условия нормальные. Потом задавали вопросы: почему я уехала, были ли конфликты, употребляю ли лекарства, были ли случаи потери памяти.
Мне хотелось кричать: «Я просто бабушка! Я купала внука! Я любила его!» Но я говорила спокойно, как учила Ирина. Показала билет, сообщения, заявление о запрете регистрационных действий, копии писем.
Старшая женщина, прочитав сообщение «Ты сама всё разрушила», вздохнула.
— Семейные конфликты — это тяжело. Но вы понимаете, что нас привлекают, когда речь о ребенке.
— Я понимаю, — сказала я. — Только ребенка используют.
Молодая сотрудница подняла глаза. В них мелькнуло сочувствие.
После их ухода я закрыла дверь и сползла по ней на пол. Колени не держали. Меня трясло так сильно, что зубы стучали. Я не могла понять, как Лена дошла до этого. Обвинить меня через внука. Сделать из моей любви угрозу.
Вечером позвонила она.
— Ну что, приходили? — спросила без приветствия.
Я молчала.
— Это не я хотела, — быстро сказала Лена. — Паша сказал, так надо. Чтобы ты поняла, что у поступков есть последствия.
— Ты подписала обращение?
