— Она теперь всё испортит.
— Ничего она не испортит. Подавится своей гордостью и подпишет. Куда она денется? Ей внук дороже стен.
Я сидела на кровати, держа телефон в руках, и не двигалась.
Вот теперь это была уже не детская фраза.
Это была правда.
Утром я вышла с чемоданом в коридор. Лена стояла у окна в халате. Лицо опухшее, волосы собраны небрежно. Артем спал в комнате. Павел не вышел.
— Мам, не уезжай, — сказала она глухо.
Я остановилась.
— Зачем?
Она сжала губы.
— Потому что я устала. Потому что мне страшно. Потому что ты мне нужна.
Я хотела ей поверить. Очень хотела. Каждая клетка во мне тянулась к этому: сейчас она расплачется, скажет, что всё глупость, что Павел давит, что она запуталась, что любит меня. Я бы, наверное, осталась. Простила бы не сразу, но осталась.
Но Лена добавила:
— Мы можем позже спокойно обсудить документы. Без Паши. Просто между нами.
И всё во мне снова застыло.
— Нет, — сказала я.
Она подняла голову.
— Ты выбираешь квартиру вместо меня?
Я покачала головой.
— Я выбираю не быть обманутой.
Лена подошла ближе. В глазах у неё стояли слезы, но за ними была злость.
— Ты всегда была такая. Всегда. Сначала делаешь вид, что всё для меня, а когда мне действительно нужно — ставишь условия.
— Какие условия я поставила?
— Ты хочешь, чтобы я просила! Чтобы унижалась! Чтобы признала: без тебя не справлюсь!
— Я приехала без просьб и унижений.
— Но квартиру не отдаешь.
Я смотрела на неё и вдруг увидела не взрослую женщину, не мать моего внука, а девочку двенадцати лет, которая кричала: «У всех есть, а у меня нет!» Тогда речь шла о дорогой куртке. Николай взял подработку, я шила ночами на заказ, и мы купили эту куртку к зиме. Лена носила её два месяца, а потом сказала, что цвет уже не модный.
Может, мы сами её такой вырастили. Любимой до слепоты. Единственной. Слишком долгожданной.
— Я улетаю, — повторила я.
Лена отвернулась.
— Тогда не звони мне.
Слова были сказаны тихо, но дверь внутри меня захлопнулась так громко, что я едва устояла.
В такси я всё ждала, что она позвонит. Что напишет хотя бы: «Мам, прости». Телефон лежал на коленях, темный и тяжелый. За окном тянулись чужие дома, мокрые деревья, незнакомые вывески. Я думала об Артеме. О том, что не поцеловала его на прощание, потому что он спал. О том, что он проснется и спросит: «Где баба?» И что ему ответят?
В аэропорту меня начало трясти. Не от холода. От пустоты. Я купила чай, но не смогла сделать ни глотка. Перед посадкой пришло сообщение от Лены.
«Ты сама всё разрушила».
Я долго смотрела на эти четыре слова. Потом выключила телефон…
