— Где вы это взяли? — спросил он так глухо, что София снова спряталась за мать.
Олеся смотрела на лист и не сразу поняла, почему простой набросок выбил из хозяина дома всю прежнюю твердость. Этот рисунок она видела много раз. Назар то вкладывал его в альбом Софии, то снова убирал, будто спорил с собой. На вопросы отвечал уклончиво: старый дом, детская память, место, о котором лучше не говорить.
— Это рисунок Назара, — сказала она. — Он называл его домом из прошлого. Ни фамилий, ни адреса не говорил.
Коваленко подошел ближе, но без разрешения лист не взял.
— Можно?
Олеся кивнула. Юрист развернул бумагу на столе. Линии были быстрыми, но точными: башенка, крыльцо, переход к зимнему саду, изгиб дорожки. Для Олеси это раньше было странное место из памяти мужа. Для Мирона Степановича — удар, в котором не требовалось ни одного лишнего слова.
— Это наш дом, — произнес он. — Он помнил его.
— Он говорил, что родителей у него нет.
— А про дом?
— Сказал однажды: там его никто не ждал.
Ирина Павловна стояла у двери.
— Он рисовал башенку именно так, как она видна из детской, — прошептала она. — Соломия Андреевна ставила на подоконник мяту в глиняных горшках.
София выглянула из-за Олеси.
— Папа говорил, там сердитый дед жил.
Мирон Степанович закрыл глаза.
— Этот человек был я.
Олеся не стала его жалеть. Внезапно ей стало ясно: Назар не рассказывал прямую правду, но не вычеркивал прошлое до конца. Он оставлял вокруг дочери крошки памяти — дом без адреса, бабушку без фамилии, дорожку без названия, старую боль без объяснения. Может быть, собирался однажды все открыть. Может быть, не успел.
Коваленко аккуратно вложил лист в прозрачный файл.
— Оригинал остается у Олеси Романовны. Я сделаю копию при свидетелях. Это не юридическое доказательство родства, но важная семейная вещь и подтверждение связи Назара с этим домом.
— Он не хотел возвращаться, — сказал Мирон Степанович.
— Он боялся, — ответила Олеся. — Только теперь я не знаю, кого сильнее: вас или того, что будет с нами после этой правды.
— После Вадима? — уточнил юрист.
Олеся посмотрела на дверь, за которой недавно исчез Ратушный.
— Он уже назвал меня мошенницей. Если узнает про картины, начнет торговаться за память о Назаре.
— Не начнет, если все оформить правильно, — сказал Коваленко. — Сначала документы, потом тест, затем опись работ. Никаких показов, перевозок и передач без расписок, актов и свидетелей.
Мирон Степанович вскинул взгляд.
— Картины есть?
— Есть, — Олеся ответила после паузы. — У Катерины Литвин, в подвале. Много холстов. Я не продала ни одного, хотя были дни, когда денег не хватало даже на лекарства…
