— Почему?
— Потому что это все, что осталось Софии от отца.
София добавила совсем тихо:
— И кисточки.
Олеся погладила дочь по волосам. Мирон Степанович смотрел на карандашный дом в прозрачном файле и, кажется, боялся попросить о большем. Боялся услышать отказ. Боялся понять, что сын оставил после себя целую жизнь, куда отец не был приглашен.
— Я хочу увидеть его работы, — сказал он.
— Не сейчас.
— Почему?
— Потому что я пришла сюда горничной, а вы уже хотите открыть ящики с душой моего мужа. Я не готова отдавать вам даже взгляд на них без гарантий.
Коваленко одобрительно кивнул.
— Олеся Романовна права. Работы могут входить в наследственное имущество автора. Если не было иных договоров, сами картины и права на них принадлежат наследникам: вдове и дочери.
Мирон Степанович горько усмехнулся.
— Даже здесь я опоздал.
— Здесь вы еще можете не испортить, — сухо сказал юрист.
Ирина Павловна увела Софию в соседнюю комнату, дала карандаши и попросила нарисовать сад. Девочка согласилась, но альбом оставила рядом, будто боялась, что взрослые снова найдут в нем тайну.
— Катерина права, — сказал Мирон Степанович после долгого молчания. — Я подпишу все, что нужно. Картины останутся вашими. Я прошу только увидеть, кем стал мой сын без меня.
— Сначала тест. Чтобы не выглядеть в глазах вашего родственника проходимкой. Потом документы. И только потом — картины.
— Хорошо.
За дверью София смеялась чему-то своему. Мирон Степанович повернулся на этот звук, будто услышал голос из давно закрытой комнаты.
— Она так похожа на него.
— Да. И, кажется, на Соломию.
— Вы ее не знали.
— Нет.
— Узнаете. Если останетесь.
Олеся выдержала паузу. Простая схема исчезла: пришла работать, не подошла, ушла. Перед ней теперь стоял не только наниматель, а дед ее дочери, человек, виновный в боли Назара, и, возможно, единственный, кто мог дать Софии правду о той части отца, которую она сама не знала.
— До утра, — сказала она. — Мы останемся до утра.
Через час она снова говорила с Катериной по телефону. Та слушала, дышала тяжело и повторяла: держись подальше от племянника, такие люди сначала улыбаются, а потом ищут слабое место. Ящики с картинами были на месте, подвал закрыт, ключ у подруги. Если кто-то захочет смотреть работы, пусть сначала даст бумагу. Назар оставил Олесе не только ребенка, но и все, что написал. Эту память нельзя было раздавать на доверии.
Утром Коваленко приехал к девяти. Он привез подготовленные запросы и бланк согласия для лаборатории. София завтракала сырником, но половину привычно завернула в салфетку.
— Можно взять еще, когда захочешь, — сказал Мирон Степанович.
— Я не про еще, — ответила София. — Я про потом.
Олеся перехватила взгляд хозяина.
— Это привычка после тяжелых месяцев. Не надо объяснять ей достаток за столом.
— Я понял.
В лаборатории все заняло меньше времени, чем она боялась. У Софии взяли образец почти незаметно, потом у Мирона Степановича. Коваленко проверил номера пробирок, подписи, копии квитанций. Все было правильно, четко, без лишнего давления, но Олеся вышла на улицу с ощущением, будто часть дочери отдали на чужой суд.
После обеда юрист сообщил первые результаты проверки: брак подтверждался, запись о рождении совпадала, смена фамилии Назара была оформлена законно после смерти Соломии Андреевны.
— В тот месяц мы снимали комнату без горячей воды, — сказала Олеся. — Он мыл кисти в тазу и шутил, что холодная вода помогает цвету не врать.
— Вы знали его счастливым? — спросил Мирон Степанович.
— Иногда. Когда писал. Когда София смеялась. Когда мы покупали холст больше, чем могли себе позволить.
— А несчастным?
— Каждый раз, когда письмо из прошлого приходило без обратного адреса.
Мирон Степанович резко поднял голову.
— Какие письма?
— Я не читала. Он сжигал их над раковиной. Говорил, это счета за чужую жизнь.
Ирина Павловна, стоявшая у окна, побледнела.
— После ухода Назара вы велели секретарю отправить уведомления: прекратить содержание, закрыть карту, продать машину…
Мирон Степанович вышел из гостиной. Дверь кабинета закрылась с глухим стуком. Олеся не пошла за ним. Она написала Катерине: «Покажу картины только с документом. Завтра приедем». Ответ пришел почти сразу: «Ключ у меня. Жду»…
