На следующий день Коваленко подготовил соглашение об осмотре наследственных вещей Назара. В документе было указано: работы можно осматривать и временно перевозить только по отдельному акту и с письменного согласия Олеси; их нельзя фотографировать для публикации, оценивать для продажи или передавать третьим лицам без ее разрешения. Отдельной строкой юрист вписал, что София является наследницей отца, а мать действует в интересах ребенка.
Мирон Степанович прочитал каждую страницу и молча подписал.
— Вы могли спорить, — сказала Олеся.
— Мог. Но это картины Назара. Я уже однажды решил за него слишком многое.
К дому Катерины Литвин они приехали ближе к полудню. Старый пятиэтажный дом встретил ржавой аркой, тесным двориком и выбитыми ступенями у подъезда. Катерина ждала в куртке нараспашку. Ключи были зажаты у нее между пальцами, как маленькое оружие.
— Олеся с Софией лучше наверх. В подвале пыль.
— Я хочу папины краски, — сказала София.
— Тогда ненадолго, — вздохнула Катерина.
Она окинула Мирона Степановича таким взглядом, что тот невольно выпрямился.
— Вы отец Назара?
— Да.
— Поздно пришли.
— Знаю.
— Хорошо, что знаете. Не придется объяснять.
Коваленко показал соглашение. Катерина прочла все, не пропуская ни мелкой строки, потом кивнула.
— Подпишу как свидетель. Если исчезнет хоть один лист, я пойду не к вам, а в полицию.
— И правильно сделаете, — ответил юрист.
Подвал пах картоном, сырой штукатуркой и старым деревом. В углу стояли четыре ящика, обтянутые пленкой. На каждом черным маркером рукой Назара было написано: «Не кантовать», «портреты», «город», «для О. и С.». Олеся коснулась последней надписи и почувствовала, как в горле поднимается боль.
— Он собрал это перед поездкой, после которой не вернулся.
Мирон Степанович стоял у стены и не двигался. Катерина сорвала скотч и откинула крышку первого ящика. Сверху лежал портрет Олеси со спящей Софией на руках. Назар написал жену не красивой, а настоящей: с тенью усталости возле рта, пятном краски на запястье, спутанной косой и такой нежностью в повороте плеч, что Олеся отвернулась.
— Он писал это ночью, — сказала она. — Я проснулась, а он сидел на полу и шептал: «Не шевелись, я запоминаю дом»…
