Потом доставали городские дворы, мокрые крыши, старые окна, лестницы, руки женщины на рынке, мальчика с собакой у остановки. Мирон Степанович смотрел на полотна и понимал, что совсем не знал взрослого сына. Все эти годы в его памяти оставался юноша, хлопнувший дверью. А перед ним раскрывалась жизнь, где Назар успел стать мужем, отцом и художником.
В третьем ящике лежали автопортреты. На одном Назар был худой, в старой куртке, с царапиной у виска. На последнем он смотрел прямо, будто хотел сказать зрителю то, что не успел произнести живым.
София ткнула пальцем в полотно.
— Папа сердится.
— Нет, — Олеся с трудом улыбнулась. — Он думает. Он так смотрел, когда денег не было.
— Часто, — тихо сказала Катерина и тут же отвернулась.
— Есть еще, — добавила она после паузы. — Но это тяжелое.
Она достала большое полотно, завернутое в простыню. Коваленко помог снять ткань. В подвале стало тесно от тишины. На картине был кабинет Мирона Степановича: высокое окно, массивный стол, книжные полки, человек спиной к зрителю. Фигура была написана жестко, почти грубо, но в наклоне плеч жила такая тоска, что Олеся не сразу поняла, кого видит.
Мирон Степанович понял сразу.
— Это я.
— Назар говорил, что пишет человека, который забыл повернуться, — сказала Олеся. — Я думала, это выдумка.
— Нет.
Он сделал шаг к полотну и остановился, не решаясь приблизиться к собственному силуэту. Катерина впервые посмотрела на него без прежней резкости.
— Он не вычеркнул вас. Зря вы его вычеркнули.
— Я не вычеркивал.
— А как это называлось?
Ответа не нашлось. Коваленко начал опись: номер, краткое описание, состояние холста, упаковка. Катерина подписывала рядом, Олеся проверяла название, София сидела на ящике и рисовала коробку с папиными картинами.
Когда они поднялись во двор, у подъезда стоял Вадим Ратушный. Он держал телефон у уха, но, увидев Мирона Степановича, убрал аппарат в карман.
— Какая встреча. Я думал, ты отдыхаешь, дядя.
— Ты следил?
— Волновался. После вчерашнего имею право.
— Не имеешь.
Вадим заметил ящики у стены подвала, которые грузчик помогал упаковать обратно.
— Вот оно что. Художественное наследство. Теперь понятно, зачем вдова явилась именно к тебе.
Катерина вышла чуть вперед.
— Еще одно слово, и я вызову полицию. И ждать долго не придется.
— Не нервничайте. Я могу помочь. Купить эти картины для семейного архива. Олесе деньги нужнее пыльных холстов.
Олеся прижала Софию к себе.
— Они не продаются.
— Все продается, когда нечем платить за жилье.
Мирон Степанович повернулся к юристу.
— Зафиксируйте.
Коваленко включил запись на телефоне и спокойно сказал:
— Вадим Олегович, правильно ли я понимаю, что вы предлагаете купить имущество вдовы Назара Левченко без оценки, оформления и вопреки ее отказу?
Ратушный усмехнулся.
— Я предлагаю не тащить семейные дела на улицу.
— Семейные дела не решают давлением, — ответил Коваленко.
Вадим наклонился к Олесе.
— Подумайте. Сегодня он плачет над холстами, завтра вспомнит, что вы чужая. А я умею договариваться заранее.
Катерина достала свой телефон.
— Я тоже умею. Запись идет.
Лицо Вадима на миг потеряло всю гладкость.
— Вы пожалеете.
— Это угроза? — спросил юрист.
— Совет.
— Тогда повторите громче.
Ратушный отступил к машине. Перед тем как сесть, он посмотрел на Софию так холодно, что Олеся закрыла девочку собой. Вечером в доме Гордиенко картины не распаковывали. Их оставили в сухой комнате под замком, а ключи Коваленко передал Олесе.
Мирон Степанович не спорил. Он только попросил поставить полотно с кабинетом отдельно, чтобы утром пригласить искусствоведа Мирослава Павловича Ткача.
— Не для продажи, — сразу сказала Олеся.
— Для правды о Назаре.
Она устала спорить и кивнула. Ночью ее разбудил тихий стук. За дверью стоял Мирон Степанович. В руках он держал старую деревянную коробку.
— Я не войду, — сказал он. — Только хотел отдать.
— Что это?
— Детские краски Назара. Соломия хранила. Я нашел в его комнате.
Олеся взяла коробку. На крышке было выцарапано «Н. Г.». Внутри лежали засохшие тюбики, тонкая кисть и маленькая фотография: Назар-подросток, Соломия рядом, позади — тот самый кабинет. На обороте рукой Соломии было написано: «Не ломай ему свет». Олеся долго смотрела на эти слова и понимала, что в этой семье просьбы умели опаздывать так же страшно, как люди…
