— Следи за словами.
— Я осторожен. Просто пытаюсь понять, кто эти люди.
Коваленко шагнул ближе.
— Олеся Романовна Левченко. Вдова Назара.
Вадим замер всего на миг, но этого хватило, чтобы испуг выдал себя раньше улыбки.
— Назара? Нашего Назара?
— Моего сына, — сказал Мирон Степанович.
— Странно. Сын исчез много лет назад, а теперь внезапно находится вдова с ребенком. Очень удобно по времени.
Олеся выпрямилась.
— Мы уходим. Мне достаточно.
— Подождите, — Вадим поднял ладони. — Я не хотел обидеть. Просто сейчас столько людей умеют хорошо подготовить документы, выучить историю, подобрать фотографии и даже детские рисунки.
Мирон Степанович шагнул к нему.
— Еще одно слово — и ты выйдешь.
— Я защищаю тебя.
— От моей внучки?
Вадим посмотрел на Софию. Девочка прижалась к матери, но не заплакала.
— Пока мы ничего не знаем.
— Знаем достаточно, чтобы не оскорблять ребенка, — вмешался Коваленко. — Документы проверяются официально. Есть доказательства обмана — предъявляйте. Намеки оставьте для разговоров без свидетелей.
Олеся взяла дочь за руку крепче.
— Мирон Степанович, я соглашусь на тест. В лаборатории, официально, с моим письменным согласием. Но жить здесь под оскорблениями не буду. Сегодня нас отвезут к подруге.
— Нет, — вырвалось у хозяина.
Она взглянула на него так, что он осекся.
— Пожалуйста, останьтесь до утра, — сказал он уже другим голосом. — Если утром решите уехать, я не удержу.
Вадим коротко рассмеялся.
— Ты правда собираешься оставить в доме неизвестную женщину после часа знакомства?
— Она жена Назара.
— По бумаге.
— По закону, — поправил Коваленко.
Олеся почувствовала, как София сжала ее пальцы, и этого хватило, чтобы внутри поднялась спокойная злость.
— Я не буду доказывать порядочность человеку, который пришел делить чужую боль, — сказала она. — Мой муж умер. Ваша семья его не искала. А теперь я должна оправдываться за бедность?
Вадим побледнел от раздражения, но ответить не успел. София вдруг выскользнула из материнской руки, открыла альбом на нужной странице и подошла к столу.
— Мам, покажи.
— София, не надо.
— Папа говорил, когда-нибудь у нас будет дом.
Мирон Степанович медленно приблизился. На детском рисунке были мужчина с кистью, женщина с длинной косой, маленькая девочка и большой серый дом за деревьями. Колонны, балкон, башенка над зимним садом — все было неточным, детским, но узнаваемым. Олеся похолодела. Раньше она считала этот дом выдумкой, памятью без адреса. Теперь за окном стояла его настоящая тень.
— Откуда ты знаешь это место? — спросил Мирон Степанович.
София прижала альбом к себе.
— Папа рисовал. Говорил, там живет дедушка, который сердится.
Вадим резко шагнул ближе.
— Трогательная подготовка. Ребенка тоже выучили?
Мирон Степанович повернулся к нему, и лицо его изменилось так, что Ирина Павловна невольно отступила к стене.
— Вон из моего дома.
— Дядя!
— Сейчас.
Вадим застегнул пальто медленно, с оскорбленной усмешкой.
— Ты еще пожалеешь, что поверил первой встречной.
Дверь хлопнула. София вздрогнула. Олеся присела рядом и обняла дочь, а сама вдруг поняла: назад к простой работе горничной уже нет дороги. Из альбома, раскрытого на коленях девочки, выпал сложенный вчетверо лист.
Это был не детский рисунок. Быстрый карандашный набросок сделал взрослый человек: высокий дом с башенкой, дорожка между голыми кустами, мужчина у окна, повернувшийся спиной. Внизу стояла короткая надпись рукой Назара: «Дом, куда я не вернулся».
Мирон Степанович наклонился, поднял лист и застыл, будто на тонкой бумаге было написано не название, а приговор…
