За эти дни Роман заметно осунулся. Под глазами залегли темные круги, движения стали резкими, но он все же изобразил знакомую добрую улыбку. Именно такая улыбка девять лет убеждала Марину, что рядом находится надежный человек.
— Вот ты где, — произнес он с облегчением. — Я обошел весь город. Ты исчезла со свадьбы, отключила телефон. Ты представляешь, что мне пришлось пережить?
Марина не поднялась и даже не выпустила из пальцев пинцет. Просто смотрела, не помогая ему продолжать эту роль.
— Я понимаю: церемония, гости, нервы, — заговорил он мягче и сделал шаг к верстаку. — У невест случаются срывы. Давай не будем превращать это в беду. Начнем сначала, я не держу зла.
— Я слышала ваш разговор, Роман.
Он остановился.
— Какой разговор?
— В спальне. Серьга закатилась под кровать, и я полезла за ней прежде, чем вошли вы с Инной. Я слышала о моей памяти, врачебном архиве, сроке давности и свадьбе. Слышала, как ты признался, что вел машину.
Улыбка исчезала с его лица постепенно. Несколько секунд Роман молчал, оценивая, сколько еще можно отрицать. Затем подвинул табурет и сел напротив, словно собирался обсуждать с Мариной общую проблему.
— Хорошо. Раз ты все услышала, поговорим без притворства. Да, в ту ночь за рулем был я, и я выпил. Но авария оставалась несчастным случаем. Я не желал Олесе смерти, я любил ее.
— Это не дорога сама выбрала тебя водителем. Ты сел за руль нетрезвым, не послушал меня и погубил мою сестру. Потом переложил вину на меня.
— Я запаниковал! — голос Романа взлетел и тут же снова стал тише. — Представь: Олеся мертва, ты без сознания, я пил, впереди тюрьма и уничтоженная жизнь. Я не соображал, что делаю.
Он наклонился ближе, пытаясь вернуть прежнюю доверительность.
— Да, я пересадил тебя. Это было чудовищно, и я признаю. Но дело закрыли, тебя не осудили, ты осталась свободна. Все эти годы ты могла спокойно жить.
Последние слова заставили Марину встать.
— Спокойно? Девять лет я считала себя причиной смерти родной сестры. Запрещала себе улыбаться, боялась любой радости. Я похоронила мать, которая до последней минуты смотрела на меня как на виновницу Олесиной гибели. Именно это ты называешь спокойной жизнью?
— Но я был рядом! — почти выкрикнул он. — Все ушли, а я не бросил тебя. Я заботился, помогал, поддерживал. Разве это ничего не значит?
— Ты не поддерживал меня, а охранял собственную ложь. Каждый принесенный пакет с фруктами, каждое теплое слово, каждый разговор об Олесе помогали тебе проверять, не вспоминаю ли я. Ты не спасатель. Ты надзиратель, который сам запер меня в камере и годами приносил туда передачи.
Маска окончательно слетела. Роман откинулся на табурете и посмотрел на нее с холодной злостью.
— Ничего ты не докажешь. Воспоминания через девять лет любой специалист назовет ненадежными. Разговор не записан. Я скажу, что ты выдумала месть после того, как сама сорвала свадьбу.
— А медицинская фотография?
Он едва заметно дернулся.
— Какая еще фотография?
— Та, где виден след ремня от правого плеча к левому боку. Запись Лидии Михайловны подтверждает, что я сидела на переднем пассажирском сиденье. Экспертиза уже назначена, а дело возбуждено.
Кровь отхлынула от его лица. Роман резко вскочил, и табурет с грохотом отлетел к стене.
— Ты не понимаешь, во что ввязалась. Хочешь отправить меня в тюрьму из-за случайности девятилетней давности? Я ведь спас тебе жизнь!
Затем угроза мгновенно сменилась торгом.
— Скажи, сколько тебе нужно. Деньги, жилье — я отдам все. Забери заявление, объясни, что память тебя подвела. Такое случается, люди ошибаются.
Именно тогда Марина поняла: страх перед ним исчез. Он был не всемогущим хранителем ее прошлого, а загнанным человеком, заботившимся только о себе.
— Даже сейчас ты не сказал ничего настоящего об Олесе, — тихо ответила она. — Ты перечисляешь свои потери, предлагаешь цену за свободу, оправдываешь собственный испуг. Но ни разу не пожалел по-настоящему о девятнадцатилетней девушке и о девяти годах, которые отнял у ее сестры. Тебе не стыдно, Роман. Тебе страшно. Это не одно и то же.
Марина распахнула дверь.
— Уходи. Все дальнейшие объяснения ты дашь следователю, а затем суду.
Он тяжело дышал и то сжимал, то разжимал кулаки. На миг ей показалось, что Роман бросится вперед, но за окном горели фонари и проходили люди. Он заметил их, схватил куртку и направился к выходу.
— Ты еще пожалеешь, — бросил он с порога.
— Я уже жалею девять лет. Только совсем не о том, что имеешь в виду ты…
