Письмо оказалось длинным. Роман описывал тяжесть заключения, уверял, что за прошедшее время пересмотрел всю жизнь и наконец понял глубину своей вины. Он снова просил простить его, но теперь использовал больше правильных слов и будто старательно перечислял признаки раскаяния.
В последних строках становилось ясно, ради чего написано все остальное. Роман сообщал, что не может жить без ответа Марины, что только ее прощение даст ему силы выдержать наказание и искупить содеянное. Прочитав письмо второй раз, она поняла: по существу ничего не изменилось.
Даже из заключения он говорил прежде всего о собственном покое, силах и потребностях. Его раскаяние превращалось в очередное требование: помоги, дай, спаси меня от меня самого. Роман выучил новую лексику, но по-прежнему ожидал, что Марина сделает за него внутреннюю работу.
Она не ответила. Не из ненависти — та давно исчезла, оставив после себя лишь ясную границу. Прощение принадлежало ей, и она не обязана была отдавать его человеку, который воспринимал этот дар как средство облегчить себе жизнь.
Вечером Степан Андреевич растопил старую печь в мастерской. Марина сложила письмо и положила его в огонь. Бумага изогнулась, края почернели, строки вспыхнули и вскоре осыпались серым пеплом.
Она смотрела без торжества и злобы. Это не было местью — лишь закрывалась дверь, которую чужие руки слишком долго удерживали открытой. Несколько следующих писем Марина возвращала нераспечатанными.
Ей больше нечего было сказать Роману, а выслушивать его она тоже не была обязана. Свобода оказалась не только возможностью действовать и говорить правду. Иногда она заключалась в праве не отвечать, закрыть дверь и продолжить путь.
За этой дверью действительно была жизнь. В ней оставались мастерская и Степан Андреевич, пока еще передававший ученице свои последние секреты. Была Лидия Михайловна с яблонями и тесной кухней. Были заказчики, постепенно становившиеся знакомыми, а некоторые — друзьями.
Среди них появился вдовец, преподававший историю в школе. Сначала он принес отцовские часы, потом заходил узнать, как продвигается ремонт, а после завершения работы продолжил появляться просто так. Иногда приносил яблоки, садился у окна и слушал вместе с Мариной разноголосое тиканье.
Она не давала этим встречам названия и не торопила события. После многолетних отношений, построенных на лжи, Марина особенно ценила медленное, спокойное и честное сближение. Возможно, из него однажды выросло бы нечто большее, возможно, нет — впервые неизвестность не пугала ее.
У нее было достаточно внутренней тишины, чтобы не требовать от будущего немедленного ответа. Можно было просто наблюдать, как складываются дни, и принимать их без страха…
