На юбилее свекровь хвалила Андрея за щедрость

Тогда Катя громко объявила:

— Нет, Андрюша, телефон тебе не поможет. Людмила Петровна, вы же любите факты.

Она схватила свой смартфон и, не давая никому опомниться, вывела изображение через AirPlay на большой телевизор, висевший на стене. Экран загорелся. Это было приложение онлайн-банкинга.

— Смотрите. — Катя подошла к телевизору, как лектор к доске. — Вот перевод вам, Людмила Петровна, на зубы — сто тысяч. Дата. Отправитель — Екатерина Белова. Вот оплата коммуналки за вашу квартиру в прошлом месяце. Отправитель — Екатерина Белова. Вот чек за этот богатый стол. Оплачен картой Екатерины Беловой.

В комнате повисла тишина, тяжёлая, как могильная плита. Слышно было только, как дядя Витя громко сглотнул слюну.

— А вот доходы вашего сына. — Катя свайпнула по экрану, открывая выписки по его карте, к которой у неё был доступ. — Поступления за последние полгода: три тысячи от некоего Романа. Пятьсот — возврат долга. И, о, смотрите: переводы от меня с пометкой «на сигареты» и «на проезд».

Людмила Петровна стояла столбом. Она переводила взгляд с сына на экран, потом на Катю, потом снова на экран. Её рот приоткрылся, но звука не было.

Миф рушился. Великий финансист, воротила, опора семьи превращался в обычного альфонса прямо на глазах у изумлённой публики.

— Это ошибка какая-то, — прошептала тётя Надя.

— Никакой ошибки, — жёстко сказала Катя. — Ваш настоящий мужчина два года сидит на моей шее. Он не работает. Он играет в танки и врёт вам. И эту, как вы выразились, он не кормит. Это «эта» кормит его, вас и ещё вот этого кота.

Кот Барсик, услышав, что о нём говорят, громко мяукнул из-под стола, подтверждая слова хозяйки.

— Андрюша… — Голос Людмилы Петровны дрогнул. Теперь в нём не было гордости. В нём звенела сталь, от которой в детстве у Андрея холодело в поджилках. — Это правда?

Андрей вжался в стул. Он был красным, потным и жалким.

— Мам, ну там сложная схема. Я через Катю деньги вывожу, налоги, понимаешь? Офшоры. Офшоры.

Людмила Петровна медленно подошла к сыну. Она была женщиной старой закалки. Она могла простить бедность, она могла простить глупость, но она не могла простить, когда из неё делают дуру перед людьми, и она ненавидела ложь.