Его привезли на родительскую дачу.
Место это было суровым испытанием для городского жителя. Шесть соток земли, на которых стоял крепкий, но требующий ухода кирпичный дом. Забор с левой стороны опасно просел, угрожая рухнуть на соседские кусты смородины.
А к дому примыкал бетонный фундамент недостроенной веранды, на котором уныло лежали кучи досок, горы старого кирпича и мешки с песком.
Выгрузив притихшего сына из машины, Павел Андреевич провел короткий, но емкий вводный инструктаж, стоя посреди двора:
— Значит так, потребитель, правила такие.
Отец ткнул пальцем в сторону строящейся веранды.
— Ты тут кричал, что свои деньги на еду тратить не будешь. Отлично. Мы твои границы уважаем. Денег с тебя вообще не возьмем. Ты будешь питаться исключительно по бартеру.
Богдан непонимающе заморгал.
— Тарифная сетка примерная, — продолжил Павел Андреевич. — Замешал раствор, уложил сотню кирпичей — получаешь тарелку густой овсяной каши. Перекопал две пустующие грядки — получаешь котлету с макаронами. Вычистил старый сарай и выгребную яму — получаешь право на суп и компот. Не хочешь работать руками? Твое право — можешь лежать на траве и медитировать. Но питаться тогда будешь солнцем и святым духом. Будешь работать за еду в буквальном смысле слова. Вопросы есть?
Вопросов не было. Был шок.
Офисный работник, который в последние годы не поднимал ничего тяжелее компьютерной мыши, с ужасом смотрел на кучу песка и ржавые лопаты. Первые три дня были для Богдана адом на земле.
Он скулил, охал и стонал, как раненый пингвин. Попытался устроить голодовку в знак протеста, демонстративно сидя на крыльце и глядя в лес. Мать с отцом на это никак не реагировали.
Они спокойно обедали на летней кухне жареной картошкой с мясом, запах которой ветер доносил прямо до голодного Богдана. К вечеру понедельника его живот скрутило так, что гордость испарилась. Он молча подошел к отцу, взял лопату и криво вскопал первую грядку…
