В следующие недели Мирон стал заходить в лавку чаще, чем требовалось человеку, купившему мешочек трав. Сначала раз в несколько дней — будто за новой порцией сбора. Потом просто по дороге, хотя дорога через старый район была длиннее. Они говорили о погоде, о поставках трав, о больнице, о том, что маленьким лавкам всё труднее выживать рядом с сетевыми аптеками. Дарина оставалась сдержанной, но постепенно её взгляд перестал встречать его как угрозу. Иногда в нём появлялась быстрая улыбка, которую она тут же прятала за делом.
Перелом случился субботним вечером. Мирон зашёл перед закрытием и сразу заметил: в лавке тревога. Назар сидел на стуле, бледный, стиснув губы, и прижимал к груди руку. Дарина пыталась дозвониться в травмпункт, но пальцы у неё дрожали.
— Он упал во дворе, — сказала она, едва увидев Мирона. — С забора. Запястье распухло.
— Дайте посмотрю.
Он опустился перед мальчиком на колени.
— Назар, покажи, где больнее. Пальцами пошевелить можешь?
Мальчик всхлипнул, но послушно пошевелил пальцами. Мирон осторожно ощупал запястье, проверил отёк, подвижность, реакцию на давление. Открытого перелома не было, смещения тоже не чувствовалось, но без снимка он не стал бы давать окончательный вывод.
— Похоже на растяжение, но рентген нужен. Я отвезу вас, так будет быстрее.
Дарина кивнула сразу. В машине Назар, измученный страхом и болью, заснул почти мгновенно. В травмпункте снимок подтвердил: перелома нет, только растяжение. Наложили повязку, дали рекомендации и отпустили.
На обратной дороге Дарина долго смотрела в окно. Ночные улицы тянулись за стеклом, отражаясь в её лице светом фонарей.
— Спасибо, — сказала она наконец. — Понимаю, для вас это обычное дело. Но у меня, кроме него, никого нет. Когда с ним что-то случается, я…
Она не договорила.
— Родители Назара? — спросил Мирон тихо.
— Авария. Два года назад. Сестра с мужем возвращались домой, столкновение на трассе. Они погибли сразу. Назар был в детском кресле сзади, выжил. Тогда у него тоже была сломана рука. Странно, правда?
Она говорила ровно, без слёз, но от этой ровности было больнее.
— Бабушки уже не было. Родителей у меня тоже. Так что он остался со мной. Не потому, что я героиня. Просто иначе и быть не могло. Назар мой. Всё.
Мирон молчал. В её словах не было просьбы о сочувствии, и потому сочувствие казалось слишком грубым.
Через несколько минут Дарина повернулась к нему.
— А у вас дети есть?
Он мог уклониться. Мог сказать «нет» и закрыть тему. Но в машине, где спал мальчик с перевязанной рукой, ложь вдруг показалась лишней.
— Не может быть. По крайней мере, мне так сказали врачи. Давнее осложнение после болезни. Диагноз, который обычно произносят тихим голосом и с видом, будто передают человеку приговор.
Дарина долго смотрела на него.
— У меня тоже. После аварии, в которой погибла сестра. Я тогда была в другой машине, нас тоже задело. Внутренние повреждения. Потом врачи сказали, что с беременностью почти без шансов. Что-то с трубами. Смешно выходит, да? Два человека, которых жизнь будто поставила на полку с браком.
Она усмехнулась, но усмешка была не злой, а уставшей.
— Вы не бракованный товар, — сказал Мирон. — Вы женщина, которая одна растит ребёнка и держит на себе целую лавку. Я бы назвал это иначе.
Дарина отвернулась к окну, но её плечи чуть опустились, словно часть напряжения наконец нашла, куда уйти…
