Через три дня Мирон снова заглянул в лавку — проверить запястье Назара. Формально это было врачебное внимание. Неформально он уже понимал, что ищет повод увидеть их обоих.
Назар встретил его с важностью пациента, почти выздоровевшего после тяжёлой битвы. Тут же протянул руку, показал повязку и сообщил:
— Уже почти не болит. Я даже карандаш держал. Только тётя сказала не геройствовать.
— Тётя права, — сказал Мирон, осторожно проверяя движение сустава. — Но повязку можно снять. Только с заборами пока заключите перемирие.
— Договорились.
Мальчик кивнул так серьёзно, будто подписал соглашение. Потом достал из тетради рисунок: человек в белом халате, рядом женщина с длинными волосами и маленькая лавка с огромной вывеской. Мирон принял лист двумя руками.
— Спасибо. Это хороший рисунок.
Назар засветился и убежал в заднюю комнату. Дарина, стоявшая у прилавка, не стала скрывать улыбку.
— Теперь он всем будет рассказывать, что у него есть личный доктор.
— Я не против.
Они посмотрели друг на друга, и простая фраза вдруг стала больше самой себя. С этого вечера Мирон стал частью лавочного пространства: помогал заносить тяжёлые мешки, чинил заедающую полку, иногда пил чай у маленького стола у окна. Дарина сначала принимала помощь настороженно, потом перестала благодарить за каждую мелочь, и именно это стало самым заметным знаком доверия.
В больнице тем временем слова Оксаны Григорьевны переставали быть тревожным ощущением и становились фактами. Мирон начал осторожно сверять операционные журналы с накладными склада. Формально он имел на это право, поэтому не привлекал лишнего внимания. Но чем дальше шла проверка, тем яснее проступала странная картина.
В операциях Богдана Викторовича в документах значился дорогой сертифицированный шовный материал с хорошей репутацией и низким риском воспалений. Номера партий выглядели аккуратно. Слишком аккуратно. При сравнении с официальными поставками выяснилось: часть номеров вообще не должна была находиться в больнице. По накладным приходило одно, в журналах фигурировало другое.
— Это может быть ошибка, — сказал Мирон Оксане Григорьевне, когда они после смены сидели в его кабинете над распечатками. — Но если это не ошибка, значит, кто-то подменяет материал и оформляет документы так, будто всё идёт по протоколу.
— Я боялась именно этого, — тихо ответила она. — Видела упаковки, которые не совпадали с записью. Но каждый раз думала: может, устала, может, перепутала. А потом осложнения. И снова бумаги чистые.
— Обвинять без доказательств нельзя. Руденко слишком опытен, чтобы оставить очевидный след.
— Что будете делать?
— Собирать то, что нельзя списать на усталость сестры или опечатку. Если подтвердится, пойду к Семёну Павловичу. Если он не отреагирует, выше. Но не раньше, чем у нас будут не догадки, а цепочка фактов.
Оксана Григорьевна медленно сложила распечатки.
— Тогда берегите себя. Богдан Викторович, когда улыбается, кажется вежливым человеком. Но я видела, как он смотрит на тех, кто ему мешает…
