Олена Гринюк проснулась до будильника, хотя накануне поставила телефон на беззвучный режим и почти приказала себе поспать подольше. Половина шестого. За окном еще держалась предрассветная темнота, та самая, в которой предметы выглядят не своими, а мысли кажутся особенно громкими.
Семь лет больничных смен въелись в тело сильнее любой привычки. Организм хирурга давно жил по собственным законам: просыпался тогда, когда нужно было вставать, засыпал там, где выпадали свободные минуты, и не спрашивал, назначена ли на сегодня свадьба.
Олена лежала неподвижно и смотрела в потолок. На дверце шкафа висело платье. Кремовое, мягкое, без лишней пышности, с маленькими пуговицами на спине. Она выбирала его долго, почти упрямо, пока Катерина Остапенко не остановилась за ее плечом и не сказала уверенно:
— Вот это. Даже не думай искать дальше.
Тогда Олена посмотрела в зеркало и неожиданно поверила подруге. Платье не делало ее другой женщиной, но будто возвращало ту часть ее самой, которую за годы учебы, дежурств, ночных вызовов и больничной еды она почти перестала замечать. В нем она выглядела светлее, выше, спокойнее. Почти целой.
Телефон завибрировал ровно в шесть. Коротко, глухо, настойчиво. Олена взяла его с тумбочки быстрее, чем успела испугаться.
На экране было имя Ларисы, операционной сестры.
— Гринюк, — ответила Олена.
— Девочка, шесть лет, — сказала Лариса без приветствия. — Травма живота, сильное подозрение на разрыв селезенки. Давление падает. Роман Петрович в другом корпусе, там тяжелая сосудистая операция, он не выйдет. Остальные недоступны. Ты у нас одна.
Олена уже сидела на кровати. Внутри все мгновенно перестроилось. Платье, прическа, букет, гости, ресторан, торжественная музыка — все это будто отодвинулось за плотное стекло.
— Везут?
— Да. Минут двадцать.
— Операционную готовьте. Анестезиолог?
— Павлович уже на месте.
— Кровь закажите сразу. Я буду раньше скорой.
Она положила телефон и на секунду снова посмотрела на платье. Секунда была короткой, но в ней успело поместиться слишком многое. Потом Олена встала и пошла в ванную.
Вадим Литвиненко спал в соседней комнате. Они жили вместе полтора года, хотя его мать, Галина Аркадьевна, всякий раз говорила об этом так, будто Олена лично нарушила порядок мироздания.
Олена остановилась у двери. Вадим лежал на спине, одна рука была закинута над головой, лицо во сне оставалось красивым и спокойным. Он всегда был красивым: высоким, собранным, ухоженным, из тех мужчин, к которым невольно оборачиваются в ресторанах.
Она смотрела на него недолго. Будить не стала. Написала сообщение: «Экстренный вызов. Операция. Постараюсь успеть к регистрации. Пожалуйста, подождите».
Отправила, взяла сумку и вышла.
Апрельское утро встретило сыростью. Город еще не проснулся окончательно, улицы были почти пустыми, и машина легко шла по мокрому асфальту. Олена ехала быстро, но спокойно. В голове не осталось места ни для Вадимова костюма, ни для тостов, ни для Галининой шляпки с брошью, ни для кремового платья, лежавшего теперь на заднем сиденье в чехле.
Там была только шестилетняя девочка. Падающее давление. Возможное внутреннее кровотечение. Маленький объем крови, слишком маленький запас времени.
В приемное отделение Олена вошла за восемнадцать минут до скорой. Лариса уже ждала у дверей операционного блока.
— Павлович готовит наркоз, — доложила она. — Кровь заказана. Первичное УЗИ мутное.
— Мутное потом разберем. Сейчас главное — не потерять время.
Переодеваясь, Олена думала только об одном: найти источник кровотечения. В таких случаях медлить нельзя. Особенно когда пациент — ребенок.
Скорая въехала во двор в 6:47. Девочку звали Злата. Маленькая, бледная до синеватого оттенка, она лежала на каталке с кислородной маской на лице. Рядом шел мужчина в темной куртке, наброшенной прямо поверх домашней рубашки. Он держал дочь за руку и не отпускал, пока фельдшер у самых дверей операционной не остановил его мягко, но твердо.
— Дальше нельзя.
Мужчина замер. Посмотрел на закрывающиеся двери так, словно за ними исчезало все, что удерживало его на земле. Потом медленно отошел к стене.
Олена уже этого не видела. Она стояла у стола, натягивала перчатки и слушала Павловича.
— Давление восемьдесят на пятьдесят. Пульс сто десять. Живот напряжен.
— Работаем, — сказала она.
Первый разрез всегда отделял внешний мир от того, что происходило дальше. Операционная не терпела лишних мыслей. Здесь время становилось не часами и минутами, а последовательностью решений. Этот сосуд. Этот зажим. Эта доза. Это движение руки. Этот короткий взгляд на монитор.
Олена работала молча. Лариса понимала ее по жестам, Павлович отвечал короткими фразами. В хорошей операционной не говорят лишнего — там думают одновременно и точно.
Повреждение оказалось серьезнее, чем показывали первые данные.
— Селезенку не сохранить, — произнесла Олена ровно. — Удаляем. Готовьте.
Лариса кивнула. Павлович что-то поправил на своей стороне. Злата жила. Пока жила.
Олена знала, что где-то за стенами больницы идут часы. Что к полудню в отделе регистрации должны собраться гости. Что Вадим будет стоять в новом темном костюме. Что Галина Аркадьевна наверняка уже проверит цветы, рассадку, бокалы и выражение лица сына. Олена знала это, но убрала знание туда, куда во время операции убирают все, что мешает рукам.
Так ее когда-то приучил отец. Степан Гринюк редко читал наставления. Он просто вставал в пять утра и уходил на завод даже тогда, когда болела спина, когда дома было тяжело, когда хотелось отменить весь мир хотя бы на один день. Он говорил только: если на тебя рассчитывают, ты не исчезаешь.
Сейчас на нее рассчитывала Злата. Шестилетняя девочка, которая не знала ни ее имени, ни того, что сегодня у врача должна была быть свадьба.
В 10:23 Павлович сказал:
— Давление стабилизируется. Девяносто на шестьдесят. Держится.
Олена выдохнула, но не остановилась.
В 11:45 операцию закончили. Лариса распрямилась у инструментального столика, Павлович снял маску и потер лоб.
— Хорошо сработали, — сказал он.
— Это она хорошо сработала, — ответила Олена, глядя на маленькое лицо под простыней. — Крепкая.
Она сняла перчатки и только тогда посмотрела на часы.
11:48.
Регистрация была назначена на 12:00.
Олена вышла в коридор, доставая телефон на ходу. Экран был забит пропущенными вызовами: Вадим, Катерина, незнакомый номер, снова Вадим, снова Катерина, Галина Аркадьевна. Последний звонок от Вадима — в 11:32.
Она перезвонила. Гудки тянулись долго. Потом вызов сбросили.
Олена написала: «Операция закончена. Еду. Прошу, подождите хотя бы полчаса».
Ответа не было.
В раздевалке она переоделась только частично. Платье лежало в машине, и надевать его пришлось там же, на парковке за корпусом. Неловко, быстро, почти нелепо. Пуговицы на спине застегивались плохо, волосы пришлось собрать как получится, помаду она нанесла, глядя в маленькое зеркало заднего вида.
Все вышло не так, как планировалось. Без спокойного утра. Без парикмахера. Без Катерины рядом. Без чашки кофе перед важным днем. Но получилось. Она была в платье. Она ехала. Она еще надеялась успеть…
