Утром Черненко не устроил ничего.
Он вошёл в ординаторскую в начале десятого, весёлый, свежий, с бумажным пакетом из городской пекарни, поставил его на стол и сказал: «Угощайтесь, тут какие-то с яблоком, я в них не разбираюсь». Потом посмотрел лист назначений, поднял брови и обернулся к Антону. «Ваша правка?» «Моя».
«Молодец», — сказал Черненко. В ординаторской повисло недоумение. «Нет, я серьёзно, коллеги». Он обвёл всех взглядом.
«Молодой врач ночью пришёл к больному, увидел гематому, принял решение и не побоялся поправить столичного профессора. Вот так и надо. Антон Павлович, вы не представляете, сколько я видел ординаторов, которые в такой ситуации сделали бы вид, что не заметили».
Антон молчал. «Единственное…» Черненко взял стул, развернул спинку и сел на него верхом, по-домашнему. «Гематома в месте пункции у ребёнка на антикоагулянте — это не отмена антикоагулянта, это компрессия и контроль. Отменяя, вы получаете тромбоз глубоких вен, а через сутки — эмболию. Но вы не могли этого знать, у вас третий год стажа, я на вашем месте в двадцать девять вообще не знал, где у человека печень». Кто-то засмеялся.
«Поэтому давайте так», — продолжал Черненко. «Вашу правку я не отменяю, я её уважаю. Но раз у нас с лечащим врачом расхождение по тактике, я прошу главного врача пригласить внешнего консультанта из области. Не из-за вас, из-за мальчика. Чтобы через неделю никто не сказал, что двое врачей спорили над сыном Мельника, а решал кто-то один». Он поднялся, отряхнул брюки и добавил, уже от двери, тем же ровным добрым голосом.
«И ещё просьба, коллеги. В реанимационном боксе ночью посторонних быть не должно. Ни сестёр из приёмного, ни санитарок, никого. Я понимаю, всем интересно. Но у мальчика, если что, отец такой, что интересно будет уже нам». Он ушёл, и через полчаса на посту реанимации появился новый список допущенных, отпечатанный на принтере.
Фамилии Ковальчук в нём не было.
Аптечный склад был в цоколе, в конце коридора с трубами под потолком. И заведовала им женщина, которая двадцать лет знала Марину как человека, приносящего вовремя заполненные требования.
«Тебе чего, Марин?» «Мне за двенадцатое и тринадцатое требования на реанимацию. Я в накладной ошиблась, хочу сверить, пока не сдали». «Ты никогда не ошибаешься».
«Значит, первый раз». Заведующая вздохнула и вытащила папку. Марина села на табурет между стеллажами и стала считать.
Она считала не спеша, водя пальцем по строчкам, и то, что она искала, нашлось на четвёртой минуте. Тринадцатого числа на реанимацию выдали гепарин по требованию на десять флаконов. Десять — это норма на отделение на неделю.
Отделение в эти сутки кроме Кирилла вело двоих — старика после резекции и женщину с панкреатитом, и обоим гепарин не шёл вовсе. В листе учёта расхода за те же сутки стояло: израсходовано четыре. Шесть флаконов ушли со склада и никуда не пришли.
Марина перевернула требование и посмотрела на подпись получателя. Крупные буквы, обратный наклон — Гриценко. Она сидела на табурете и смотрела на эту подпись, и в цоколе гудела вентиляция, и наверху по трубам шла вода.
Требование подписывает старшая операционная сестра, если она в этот день выдает с поста. Светлана подписывала такие требования по десять раз в месяц. Светлана могла взять шесть флаконов в операционный резерв и забыть провести.
Светлана могла отдать их дежурной, а та не отметила. Всё это случалось в этой больнице каждую неделю. «Нашла?» — спросила заведующая из-за стеллажа.
«Нашла», — сказала Марина. «Всё сходится». Она положила папку на место и вышла…
