В ночь на четвёртые сутки Марину поставили в приёмное отделение.
Это сделали без объяснений. График переписали от руки, её фамилию вычеркнули из реанимационного поста и вписали внизу в приёмный покой, где сестра нужна раз в два часа. Светлана, отдавая ей график, пожала плечами и сказала: «Не я».
В половине третьего ночи приёмное было пустым, и она поднялась на третий этаж. Пост дремал, в боксе горел ночник. Кирилл спал на спине, как ему было положено, и одеяло было отвернуто до пояса.
Марина постояла в дверях, потом вошла и посмотрела на монитор. Давление 125 на 70. Хорошее давление.
Для здорового пятнадцатилетнего мальчика прекрасное давление. Она наклонилась ниже. На переносице, на подушке и на воротнике футболки были бурые пятна, засохшие, старые, часа три как.
Кровь из носа. Сестра вытерла лицо и не стала менять наволочку. Марина очень осторожно отвернула край одеяла на бедре, где вчера стоял катетер.
Синяк вокруг прокола расплылся широко неровным блином, лиловый по краям, и это был не тот синяк, который бывает у мальчика после аварии. Она вышла из бокса, взяла с поста историю болезни и открыла лист назначений. Схема была переписана.
Гепарин — полная доза, непрофилактическая, через инфузомат круглосуточно. Отменено поддержание сниженного давления. Приписано отдельной строкой — расширение режима, ранняя активизация со вторых суток.
Всё это было правильно, всё это можно было найти в любых современных рекомендациях, процитировать на любой конференции и защитить перед любой комиссией. И всё это убивало шов, который держался не натяжением, а геометрией, и которому нужны были трое суток низкого давления и сухого поля, а потом ещё недели щадящего режима. Человек, придумавший этот шов, знал об этом, человек, укравший его, не знал.
Марина перевела глаза на нижний край страницы, туда, где стоит подпись назначившего врача. Подписи Черненко там не было. Профессор из другого учреждения не имел права назначать в этой больнице ничего.
Под схемой стояла подпись лечащего врача, разборчивая, с длинной петлёй внизу. Бондарь. Телефон Антон взял на восьмом гудке.
«Да». «Это Ковальчук, приезжайте. Сейчас три часа. У него из носа шла кровь, и вокруг катетера гематома диаметром с ладонь, — сказала Марина. — На нём полная доза гепарина через инфузомат и отменено поддержание сниженного давления, приезжайте». Пауза длилась две секунды.
«Двадцать минут», — сказал Антон. Он приехал за семнадцать, в спортивных штанах и куртке поверх футболки, и от него пахло улицей и холодом. Прошёл мимо дремлющего поста, толкнул дверь бокса и остановился.
Кирилл спал. Наволочка была всё та же, в бурых разводах. Антон взял историю болезни с полки, открыл лист назначений и стал читать.
«Ну и что?» — сказал он. «Что “ну и что”? Это нормальная схема», — сказал он тихо, но упрямо. «Профилактика тромбоза у лежачего после торакотомии. Ранняя активизация. Это не самодеятельность, это рекомендации». «Антон Павлович, чья это подпись?» Он посмотрел на нижний край страницы.
Долго. «Моя», — сказал он. «Вы это писали?» «Я это подписывал».
Он положил историю на тумбочку. «Вчера утром была консультация. Профессор посмотрел мальчика, продиктовал рекомендации. Я записал в лист как лечащий. Он не имеет права здесь назначать, он не наш сотрудник. Он рекомендует, я оформляю».
«Вы прочли, что оформляли?» «Я прочёл». Антон повысил голос и тут же сбавил, оглянувшись на спящего. «Я прочёл, и там всё правильно. Вы понимаете? Я не могу возразить профессору Черненко на основании ощущения». «Не ощущения». Марина подошла к кровати и очень осторожно отвернула край одеяла. «Смотрите, синяк за сутки расползся ниже, к колену, и по краю стал жёлто-зелёным».
«Гематома бывает», — сказал Антон. «Теперь сюда». Она показала на монитор. «130 на 80 у пятнадцатилетнего мальчика на четвёртые сутки после торакотомии».
«И это хорошо?» «Это прекрасно, если у него в груди обычный шов». Марина выпрямилась. «У него в груди необычный шов. Я не стягивала края. Края там стянуть нельзя, стенка расползётся под нитью. Я развела нагрузку в стороны и свела ткань встречными дугами. Это держится не нитью. Это держится тем, что ткань лежит сама на себе, и ей нужно трое суток покоя, низкого давления и сухого поля, чтобы срастись, и ещё недели, чтобы держать нагрузку. Трое суток полного покоя. Полная доза гепарина уже дала гематому и кровь из носа, а ранняя активизация поднимет давление. Вместе они могут вызвать просачивание по линии шва». Антон стоял и смотрел на неё. «Откуда вы это знаете?» — сказал он.
Не спросил. «Оттуда же, откуда знаю, как его накладывать». «Тогда почему этого не знает он?» Марина не ответила.
Антон взял историю обратно, посмотрел на свою подпись с длинной петлёй внизу, и лицо у него сделалось молодым и растерянным. «Если я это сейчас отменю, — сказал он, — я отменю рекомендацию профессора Черненко у себя в отделении на четвёртые сутки, под запись. Да. И если вы ошибаетесь, а он сделает тромбоэмболию, меня закопают. Да. Замечательно».
Антон сел на край пустой койки и потёр глаза так же, как тёр их в тот день у коробок с историями. «Знаете, я ещё год назад думал, что самое страшное в моей жизни — это дежурство в майские». Он встал, взял ручку и написал на новом листе.
Гепарин отменить, перейти на профилактическую дозировку, поддерживать давление в заданном диапазоне с ежечасной фиксацией показателей, режим — строгий постельный до пятых суток. Расписался и поставил время — 3:48. «Ну вот, — сказал он, — теперь мы с вами оба в бумагах…»
