Светлана нашла её вечером в бельевой. «Ты с ума сошла», — сказала она вместо приветствия.
Она вошла, закрыла дверь и встала спиной к ней, скрестив руки, как всегда. «Ты им написала бумагу. Своей рукой. Три листа». «Написала». «Марина». Светлана подошла ближе.
«Я вчера полдня объясняла заведующему, что ты не могла ничего такого сделать. Что это молодой перепутал в горячке. Что бумагу можно переписать. Полдня. А ты уже её сдала». «Света, я не могла иначе».
«Могла». Светлана взяла её за руку, и рука у неё была холодная и жёсткая. «Ты всё могла. Ты могла молчать, как молчала восемь лет. Мальчик живой?» «Живой». «Кому от этого хуже, если в бумаге будет фамилия Бондаря?» «Мне».
«Тебе», — повторила Светлана и отпустила руку. «Ну хорошо. Тебе».
Она отвернулась, порылась в кармане халата и достала оттуда что-то, завёрнутое в бумажную салфетку. Развернула. Внутри лежала игла.
Та самая, короткая, которую она вчера согнула плоскогубцами прямо в операционной. «Вот», — сказала Светлана. «Я её из лотка вынула, пока санитарка не выкинула. Она у меня». Марина смотрела на иглу. «Зачем?» «Не знаю».
Светлана завернула её обратно. «Вдруг пригодится». «Такой согнутой иглы ни в одном наборе нет, и в описании операции её тоже нет. Она есть только потому, что ты вчера сказала “согните”, а я согнула». «Это против нас обеих». «Или за».
Светлана сунула салфетку в карман. «Я потом решу». «Слушай, а что именно ты в этой бумаге написала, дословно?» «Что выполняла ушивание раны сосуда».
«И всё?» «И всё». «Про метод не писала?» Марина подняла голову. Светлана стояла у двери, спокойная, немного усталая, с холодными руками и седой стрижкой.
И лицо у неё было точно такое же, как во все эти шесть лет. «Про какой метод, Света?» «Но ты же вчера не абы как шила», — сказала Светлана. «Я двадцать лет в операционной, и я такого не видела».
«Я просто хочу знать, что мне комиссии говорить, чтобы мы с тобой одно и то же говорили». «Скажи, что видела», — сказала Марина. «Больше ничего не говори».
«Как скажешь». Светлана открыла дверь. «Ты только имей в виду, они спросят, и они спросят не про иглу».
Комиссия приехала на третьи сутки в составе трёх человек и разместилась в кабинете на втором этаже, где окно выходило на морг.
Женщину из регионального управления здравоохранения Марина видела раньше, два раза, на аккредитации и на разборе жалобы. Та говорила ровно, писала быстро и никому не смотрела в глаза дольше двух секунд. «Присаживайтесь, Марина Сергеевна. Ковальчук, правильно?» «Правильно». «Вы работаете здесь шесть лет?» «Шесть». «До этого?» «Центральная районная больница в небольшом городе. Год. До этого училище». Женщина сделала пометку.
«Расскажите, что было в первой операционной вечером двенадцатого?» Марина рассказала. Она говорила минут восемь, ровно, коротко, без единого прилагательного. Женщина писала.
Второй член комиссии, пожилой хирург из области, слушал, глядя в стол. Третий, молодой юрист управления, не слушал вовсе. Когда она закончила, женщина перечитала написанное и сказала:
«У меня к вам один вопрос. Вы понимали в тот момент, что не имеете права выполнять хирургическое вмешательство?» «Понимала». «То есть вы сознательно…» «Да».
Юрист поднял голову. «Не надо “да”, — сказал он. — Вам не надо так отвечать».
«Мне надо так отвечать», — сказала Марина. Пожилой хирург впервые посмотрел на неё. «Марина Сергеевна, — сказала женщина, откладывая ручку, — я обязана вам объяснить положение. У нас есть объяснительная лечащего врача Бондаря, где сказано, что операцию выполнял профессор Черненко при ассистенции Бондаря. У нас есть объяснительная анестезиолога, где сказано, что он не наблюдал за операционным полем. У нас есть объяснительная старшей операционной сестры Гриценко, где сказано, что она подавала инструменты и не может утверждать, чья рука их брала».
Она сделала паузу. «И у нас есть ваша бумага, где вы пишете, что оперировали сами. Одна против трёх. Вы понимаете, как это выглядит?» «Понимаю». «Как?» «Как будто я сумасшедшая». «Как будто вы приписываете себе чужую работу», — сказала женщина.
«Это первый вариант, и он для вас, поверьте, самый безобидный. Второй вариант, что вы говорите правду. Тогда материалы уходят не ко мне, а в следственное управление. И там будет статья, и там будете не только вы. Я обязана вам сказать, у вас есть время до завтра, чтобы уточнить объяснительную». «Не уточню».
«Люди путаются в стрессовой ситуации, это бывает». Юрист кивнул. Марина посмотрела на пожилого хирурга.
Тот смотрел в стол. «Я не буду уточнять», — сказала она. В коридоре у открытой форточки курил Черненко.
Он не курил вообще, все это знали. Он держал сигарету, чтобы иметь причину стоять здесь. «Тяжело?» — спросил он, когда она вышла.
Марина прошла мимо. «Марина Сергеевна», — окликнул её Черненко. Марина остановилась. «Вы сегодня без броши», — сказал Черненко.
«Без». «Жаль, красивая вещь». Он затянулся, поморщился и сунул сигарету в банку.
«Знаете, что мне вчера сказал Олег Степанович? Он сказал: “Найди мне ту сестру, я ей квартиру куплю”. Я спросил: “Какую сестру?” Он ответил: “Которая с ним в реанимации сидит, ему легче, когда она сидит”». Черненко улыбнулся.
«Он про вас. Он не знает вашей фамилии и не спрашивает. Ему интересно только, чтобы мальчику было легче».
«Я поняла». «Ничего вы не поняли. Я вам делаю подарок».
Он повернулся, и голос стал тише и добрее. «Есть человек, который готов дать вам квартиру просто за то, что вы держите его сына за руку. Держите дальше. Больше ничего не делайте. Вот и всё, что я вам предлагаю…»
