«Я могу запросить», — сказал он. «Формально имею право, я лечащий. Только запрос уходит в их центр, регистрируется у них, и на нём стоит моя фамилия. Через час он будет знать, что я её смотрел». «Не запрашивайте». «Что?» «Пока не запрашивайте».
Марина подняла с пола ведро, которое поставила сюда полчаса назад, потому что ходила с ним по коридору, чтобы никто не спрашивал, куда она идёт. «Он сейчас не знает, знаем ли мы. Это единственное, что у нас есть».
«У нас», — повторил Антон. «У вас», — поправилась она. «Извините».
Она вышла, и он остался стоять между двумя мёртвыми компьютерами, думая, что ещё позавчера считал эту женщину пожилой сестрой с претензиями.
Кабинет главврача при Черненко стал похож на приёмную. Он сидел не за столом хозяина, а сбоку, в кресле для посетителей, и этим одним движением превратил хозяина в человека, который тут тоже посетитель.
На подоконнике стояли две чашки. Олег Мельник не садился вообще. Он ходил от окна к двери и обратно, тяжело, в том же расстёгнутом пальто.
«Я его отсюда заберу», — сказал он. «Заберёшь», — согласился Черненко. «Дня через четыре, если хочешь. Я тебе дам борт и бригаду». «Через четыре». «Олег, у него в груди свежий шов на сосуде, который в норме толщиной в мокрую салфетку. Ты хочешь его сегодня в машину положить и по нашим дорогам сто восемьдесят километров до аэропорта?» Черненко улыбнулся, будто извинялся за неприятную правду. «Я тебе как друг говорю, не как врач». Мельник остановился.
«Ты останешься?» «Я останусь». «Игорь». Он подошёл и снова взял его за плечо.
Как вчера, коротко и неловко. «У меня ничего нет, кроме него. Ты знаешь».
«Знаю». Мельник кивнул и отвернулся к окну, потому что на секунду перестал справляться с лицом. Дверь открылась, вошла Марина с папкой.
«Вызывали?» «Вызывал». Заведующий отделением протянул руку за папкой. «Журнал учёта наркотических за вчера, Игорь Васильевич просил посмотреть».
«Не наркотических», — мягко сказал Черненко, не поворачиваясь. «Общий операционный журнал. И листы назначений с реанимации. Голубушка, вы принесли не то». «Мне сказали журнал». «Ничего страшного, сходите ещё раз».
Он произнёс это, глядя в чашку. Марина вышла. И Мельник за всё это время ни разу на неё не посмотрел.
Он стоял у окна и думал о своём сыне. И в комнате для него было два человека, а не три. Дверь закрылась.
«Что это за женщина?» — спросил он вдруг. «Сестра». «Она вчера в операционной была?» «Все вчера были в операционной», — сказал Черненко.
«Толковая, кстати. Я даже удивился».
Кирилл Мельник открыл глаза на вторые сутки, ближе к вечеру.
Марина в это время меняла бельё на соседней койке, которая пустовала. Просто, чтобы иметь причину находиться в палате. Он смотрел в потолок минуты три, потом сказал хрипло.
«Пить». «Нельзя пока». Она подошла, намочила марлю в стакане и провела ему по губам.
«Вот так. Ещё». «Ещё».
Она провела ещё раз. Он был очень худой, с той подростковой худобой, когда кости запястья кажутся неправильно большими. На левой скуле темнел синяк от ремня.
«Где отец?» «Внизу разговаривает, сейчас позовут». Кирилл перевёл на неё глаза. Взгляд у него был мутный, но уже цепкий.
«Мне делали операцию». «Делали? Кто?» Марина аккуратно положила марлю на край стакана. «Профессор Черненко приехал из столицы», — сказала она.
«И наш хирург Антон Павлович, он теперь ваш лечащий врач». «Черненко», — повторил Кирилл. «Это который по телевизору».
«Который по телевизору?» «Отец мне про него всю жизнь рассказывает». Мальчик закрыл глаза. «Он у нас на дне рождения был. Он мне подарил книжку свою. С подписью». «Хорошо».
«Ничего хорошего», — сказал Кирилл. «Она про сердце». Он попытался усмехнуться, и от этого лицо перекосило от боли, и он замер.
«Не двигайтесь», — сказала Марина. «Совсем. Дышите верхом, мелко. Вот так. Через минуту отпустит». Он дышал, зажмурившись, и она стояла рядом и считала про себя.
«Отпустило», — сказал он наконец. «Хорошо». «Вы хромаете».
Он опять открыл глаза. «Я слышал, как вы ходили, когда я ещё не мог смотреть. Одна нога громче».
«Да. Больно?» «Иногда». «Всегда», — сказал Кирилл.
«Я по звуку слышу. Вы к вечеру громче ходите, чем утром». Марина посмотрела на него внимательно, на этого пятнадцатилетнего мальчика, который двое суток почти не открывал глаз и, оказывается, всё это время слушал коридор.
«Вам сейчас нужно спать», — сказала она. «Мне сейчас нужно, чтобы кто-нибудь сказал отцу, что я живой». «Он же там с ума сходит. Он всегда сходит». «Ему сказали». «Он не поверит, пока сам не увидит».
Кирилл снова закрыл глаза. «Скажите, чтобы шёл. Только не говорите ему, что мне больно. Он тогда начнёт всех увольнять…»
